Ольга Михеева – Кодекс Холлнуорда (страница 7)

– Счастливчик Райс из Маленькой Пристани.

– Маленькая Пристань? – Морэ́ посмотрел на Джошуа, потом, через плечо, на Лейлу.

Густые черные брови ровными полосками росли над его зелеными глазами, уголки которых опускались вниз. Узкая переносица, резкие скулы, он с интересом и насмешкой рассматривал девушку сверху вниз.

– Да, – палец Роджерса уперся в запись в книге, рука чуть подрагивала.

– Окей, – Морэ́ сунул планшетку в плечевую сумку, достал новую, но не протянул ее, а положил на стол перед Роджерсом.

Роджерс смерил планшет взглядом, затем с преувеличенной медлительностью взял карандаш. Он подписывал документ с таким видом, будто подписывает смертный приговор. Его рука намеренно дрожала – то ли от старости, то ли от напускного унижения и начала отъезжать обратно, когда Морэ́ перевернул страницу на планшете и ткнул в него пальцем:

– Вот здесь еще.

– Что за новости?

– Бюрократия, Роджерс. Теперь, если напортачишь с документами, – он щелкнул пальцем по своей ладони, – Будешь писать левой. Подпиши тут, и тут.

-– Раньше просто отрубали палец, – рука Роджерса все еще висела в воздухе.

– Сейчас все официально.

Роджерс фыркнул, но подписал. Его хихиканье было сухим и злым.

– Все официально,– безразлично повторил Морэ́, – Как ты и любишь, Роджерс. Все по правилам.

Лопез тем временем встал напротив Лейлы, расставив ноги и закинув руки за спину и, через очки, откровенно её рассматривал.

– Джошуа, – позвал его Морэ́, засовывая планшет в сумку, и кивнул головой, когда тот повернул голову к нему.

– Пошли, – Лопес натянул на нос край платка, взял Лейлу за локоть, который неприятно заныл от того, что в него снова вцепились, и потянул к двери.

Морэ́ надел очки, платок, открыл дверь и вышел на улицу первым. Лейла и Лопес проследовали за ним.

Запись из дневника самоанализа

Внедорожник оказался без лобового стекла. Я смотрела на машину из металла и мне казалось, что крышу с машины просто срезали болгаркой.

Морэ́ ловко запрыгнул на пассажирское сидение рядом с водителем, Лопес со мной залез на задние сидения. Машина тронулась и метров через двадцать, через шлагбаум, выехала на двухполосную дорогу. Пришлось закрыть нос и рот рукой, и щурится или смотреть в пол. Мелкие, невидимые иглы пыли впивались в кожу, забивались под веки, скрипели на зубах.

На светофоре Морэ́ обернулся ко мне, закинул локоть на свое сидение, и мы ехали так до следующего светофора. Когда я поднимала голову, видела свое отражение в его очках и ощущала, как внутри нарастает беспокойство. Это была не просто нервозность, а знакомая сенсорная перегрузка. Тело взбунтовалось: зачесался нос, заныла не зажившая ссадина на колене, по коже побежали мурашки. Я не улыбалась в ответ на его ухмылку, но и не стушевалась. Лопез поднялся, наклонился, что-то ему сказал, и они рассмеялись, он шлепнулся обратно на сидение рядом со мной. Морэ́ наконец-то повернулся лицом вперед.

Информационный провал. В Кертоне о Холлнуорде не знают ровным счетом ничего. Пока мы ехали, нам не попалось ни одного растения, растущего из земли. Зелень и маленькие деревья стоят только в кадках возле домов и висят под окнами, и, видимо, чем больше богаче дом, тем больше на нем зелени. На ночь кадки с первого этажа заносят в дом, но об этом я узнала позже. Пыльные ветры, как сегодня, бывают в августе, но не смотря на них тротуары заполнены людьми. Женщин мало, все они выбриты или очень коротко стрижены, в платьях и в головных уборах, детей старше двух и младше десяти на улицах нет. Куда они их девают? В трудовые лагеря? В школы-интернаты? Дома максимум в семь этажей, построены из кирпича, блоков, глины или каких-то неизвестных мне панелей. Отделки или нет, или окрашенная штукатурка.

Рука Лопеса все еще лежала на плече, палец непроизвольно постукивал по ключице в такт вибрации мотора. Я чуть сместила вес, заставив его руку соскользнуть. Не резко, не как побег, а как неловкое движение от ухаба. Реакция была мгновенной. Его пальцы впились в плечо с новой, почти болезненной силой. Этот маленький эксперимент стоил синяка, но дал мне четкое понимание: расслабленность – иллюзия.

В районе Маленькая Пристань, куда мы приехали, возле парадных двух- или трехэтажных домиков на хлипких раскладных стульчиках сидят старики, группами по пять-шесть человек, мужчины и женщины отдельно друг от друга. Кто-то в тени, кто-то на солнце, укрывшись под дырявым зонтом или широкополой шляпой. Не думала, что в Холлнуорде так много стариков. Одежда на них потрепанная, обувь стоптана, но выглядят они опрятными и чистыми. И слишком тихими. Они переговариваются между собой, но очень вяло, большинство похожи на восковые куклы. Они не живут, они доживают. Сидят здесь, потому что им больше некуда деться. Хотя, возможно, это сказывается жара и пыль.

Отделка домов в этом районе отсутствует, только серые блоки или красно-желтый кирпич в сочетании со светло-серым асфальтом дороги и тротуара. Цветы или зелень висят только на двух- трех окнах в доме на втором этаже. Да и дома тут построены плотнее друг к другу. На первых этажах редко попадаются магазинчики с металлическими ставнями и решетками на окнах.

Машина остановилась возле трехэтажного желтого кирпичного здания с плоской крышей, с двумя обшарпанными подъездами. Морэ́ вылез из машины первым и посмотрел на третий этаж дома. Железная дверь первого подъезда протяжно скрипнула, выпустив пожилую женщину, торопливо засеменившую по тротуару, как только она заметила машину.

Рука Лопеса будто приклеилась к плечу Лейлы, вместе они вылезли из машины, вместе дошли до подъезда. Морэ́ открыл дверь в длинный узкий пустой коридор. Под потолком горели только две лампы, воздух ощущался чуть прохладнее, чем на улице.

Глава 4

Шагая, Морэ́ отсчитывал номера на тонких, из прессованных опилок, обшарпанных дверях коридора. Он остановился у восьмого номера, на самой границе светового круга от единственной лампы. За дверью стучали посудой, слышались детские голоса. Стоило ему постучать – и за дверью звуки разом смолкли, будто их и не было. Сразу после, в конце коридора, с шумом спустили воду – и все трое, как по команде, повернули головы на этот звук. Вкрадчивые шаги оповестил о том, что к двери изнутри подошли. Мигнул глазок и дверь открылась на расстояние цепочки, навешанной изнутри.

– Энтони Райс? – бросил в проем Морэ́, оттянув свой платок вниз.

– Да, – худое лицо мужчины замаячило в проеме, – Что-то случилось?

– Подселенец.

Лицо мужчины мгновенно побелело и вытянулось, он на секунду обернулся в комнату, показав в проеме затылок с черными примятыми волосами и пробивающейся в них лысиной.

– Но… мы не подавали заявку, – голос Райса сорвался на шепот, – Мы и так еле… Мы сами со всем справляемся, да и места у нас не…

Морэ́ молча смотрел на него через темные стекла очков.

– Мне не приносят жалобы, Райс. Мне приносят приказы, – холодно отчеканил он.

– Да. Я понимаю, – обреченно ответил Райс, – Просто все это так… неожиданно.

Он закрыл дверь, раздалось шуршание цепочки и дверь снова открылась. Теплый, чуть влажный воздух с запахом вареной капусты, пота и старой пыли выплыл в коридор, обволакивая Лейлу. Он был на удивление густым, почти осязаемым. Райс отошел, давая Морэ́ возможность войти. Однако тот шагнул в сторону и остался стоять в коридоре, в комнату прошел Лопез, увлекая за собой Лейлу. Морэ́ пальцем поманил Райса в коридор.

Мокрая простынь, детские штанишки, прямоугольный кусок ткани с разлохмаченными краями, были развешаны на веревке в углу, над каркасом пустой, чуть кривой металлической кровати. Два узких, пыльных прямоугольных окна, почти под потолком, пропускали мало света, только голая лампочка в патроне на проводе освещала светло-коричневую комнату. У правой стены поставили шкаф из ДСП, оклеенный лаковой пленкой под красноватое дерево. Две двери наверху, две внизу. Лампочка размыто отражалась в дверце шкафчика, как призрак в полированной гробовой крышке. Вторая дверь чуть кривила, краска под бронзу с маленьких металлических ручек уже стерлась. Стол с клеенкой посередине комнаты, чуть ближе к входу, вокруг – шесть потертых стульев. В дальнем правом углу железная двуспальная кровать с толстым скособоченным матрасом, вдоль левой – три детских одноместных кровати и одна кривая взрослая. Сразу у входа, слева стоят электрическая плита на две конфорки и напольный шкафчик с подставкой для ножей. Справа – два узких напольных шкафчика, навесной шкафчик с тусклым зеркалом и раковина из нержавейки. На плите закрытая крышкой желтоватая алюминиевая кастрюля.

Худощавая женщина, одетая в застиранное, чистое розоватое платье, с острым подбородком, выбритой головой, светлой кожей и узким, чуть горбатым носом, сидела на двуспальной кровати. Маленький сероглазый мальчик обнимал её за ногу. Еще двое детей, девочка и мальчик, сидели за столом, разложив перед собой газетные листки. Лопес отпустил локоть Лейлы и вышел в коридор. Дверь закрылась.

Женщина настороженно смотрела на Лейлу серыми глазами, поглаживая обнимающего её мальчика по коротким коричневым волосам. Старший мальчик взял газету и принялся отрывать от нее одинаковые длинные узкие полоски, складывать их одну на другую, а у девочки расширились глаза, она повернулась к женщине с громким шепотом: