Ольга Майская – Тень ведьмы (страница 2)

Москва, ул. Знаменка

Квартира на четвертом этаже старого дома была почти идеально тихой. Только в открытое окно доносился редкий гул машин, проносящихся по ночной Москве, да из глубины дома слышались приглушённые звуки лифта – словно дыхание самого здания, не слишком глубокое, но и не совсем поверхностное.

Здесь, на Знаменке, всё было старым – в хорошем смысле. Старым, прочным, с историей. Стены этого дома видели больше, чем можно представить. Он стоял здесь с начала прошлого века, пережил смену эпох, взрывы, шествия, реформы. Лепнина на потолках напоминала о времени, когда на улицах ездили извозчики, а в окна домов стучал ветер революции. А теперь отсюда открывался почти не тронутый временем вид на Кремль. Улица Знаменка дышала величием и отстраненным спокойствием старой Москвы. Той, что не меняется, даже если всё остальное рушится.

Девушка купила квартиру еще в 30-х – вернее, получила за услугу. С тех пор многое изменилось в стране, но не в ней.

Мила повернула ключ и толкнула дверь плечом – замок всегда открывался с лёгким упрямством, будто дом не любил чужаков, даже если этот чужак – его хозяйка.

Пыльные солнечные полосы легли на деревянный пол. Город шумел за окнами, но здесь, было удивительно тихо. Эта квартира не была единственной в её распоряжении – но именно здесь Мила чувствовала себя… настоящей. Ни одной лишней вещи, ни показной роскоши. Только время, притаившееся в стенах.

Мила закрыла дверь и сняла легкое пальто, повесив его на крючок у зеркала. В прихожей пахло сухой лавандой. Она остановилась перед зеркалом и посмотрела на своё отражение.

Она давно не нуждалась в том, чтобы проверять свой внешний вид, но привычка осталась. Зеркало не врало. Оно показывало ту же самую женщину, что смотрела в него столетия назад: тонкие черты лица, мягкий изгиб шеи, высокие скулы. Волосы, цвета каштанового дерева, были аккуратно заплетены в жгут и перевязаны старинной серебряной булавкой. Она закрутила в руках выбившуюся прядку – когда-то тёмно-каштановая, теперь она отливала медным. Волосы выгорают, особенно летом, и особенно у тех, кто не меняется столетиями. С виду ей можно было дать лет тридцать в мягком свете. Может, меньше, если не приглядываться. Тело менялось, мода и слова вокруг – тоже. Но внутри, если заглянуть глубже в глаза, она оставалась той самой девочкой с новгородской земли. Та, что однажды – в чужой земле, среди мрака плена и дыма битв – в темном лесу у озера вызвала богов. Тогда, тысячи лет назад, она впервые произнесла их имена вслух – Перун, Жива, Лада – и попросила не любви, не власти, а силы. С тех пор она жила. Сквозь пожары, войны, чуму, империи и революции. Люди исчезали, менялись одежды, языки, дома. А она оставалась. Потому что боги ничего не дают просто так. Об этом она, впрочем, не вспоминала без нужды.

Она прошла вглубь квартиры – в кабинет, где почти не бывала в дневное время. Здесь окна были занавешены тяжёлой тканью, воздух пах старой бумагой, ладаном и чем-то еле уловимым, как старые страницы, впитавшие чужие тайны.

Комната была светлая днём и почти чернильная вечером, особенно когда она не включала свет. Стол стоял прямо напротив окна, спиной к нему. По обеим боковым стенам – книги, тома на латыни, кириллице, французском, немецком и других языках. Некоторые из них стоили состояния. Некоторые – вообще не имели цены.

Алтарь был справа от двери, у дальней стены – не кричащий, не показной. Ни викканских кругов, ни славянских идолов в лоб. Всё вперемешку, как если бы магию собирали из осколков. Угол, где времени не было.

Мила включила торшер, села на своё кресло с высокой спинкой, включила ноутбук. Экран мягко вспыхнул, заливая комнату теплым светом. Первые уведомления всплывали, словно рыбы со дна старого, глубокого озера.

Сообщения. Кто-то предлагал купить дом в Сочи. Кто-то – дачу под Питером. Её агенты знали, что она не звонит – только читает. Её активы росли сами, и недвижимость множилась, как клетки у бессмертного существа. У неё были дома в Калининграде, Казани, Вологде… Но ни одного – в Новгороде. Это было её единственное табу.

Дом, в котором она родилась, давно сравняли с землёй. А с землёй той она и говорить не хотела. И все же иногда – особенно осенью – ей снились белые берёзы, чёрная вода и девочка, бегущая по краю леса.

Письма.

«Бабушка умерла, вы ее знали.»

«Ушёл Михаил, тот самый, с пирсингом и веснушками, помните?»

«Алексей перед смертью снова рисовал лес – и вдруг вспомнил вас.»

Они писали всегда. Те, кому она помогла, кого учила, кого лечила – и их дети, и внуки, и даже те, кто знал о ней лишь из сказок в семье. Письма приходили редко, нескладно, иногда с опозданием в десятки лет. Она не всегда помнила имена. Не от равнодушия – память даже у тех, кто живет столетиями, имеет предел. Не всё удержишь. Не всех.

Но каждое письмо – это было прикосновение. Тонкое, прозрачное, как паутина на рассвете. Оно говорило: ты была. Ты – есть. Ты жила, когда они еще не родились. И будешь жить, когда их уже не станет.

Она кивнула – сама себе, прошлому – и закрыла ноутбук.

Ритуал. Неотменяемый.

Она встала и, проходя мимо гостиной, на секунду замедлилась. На стенах – фотографии. Люди из разных эпох, городов, судеб. Старинные черно-белые портреты и глянцевые цифровые снимки. Мужчины и женщины, дети и старики. Все они – те, кто был рядом. Те, кто помогал ей, или кому помогала она.

Мила зашла в кухню, достала из буфета керамическую кружку, заварила чай с липой и медом. Простая привычка, но неуловимо важная. Она вернулась в гостиную, устроилась в кресле у камина с книгой, но не смогла читать. Мысли ускользали. Их занимал он.

Илья.

Он был странный. Не просто умный, не просто остроумный. В нём было что-то… резкое. Необработанное. Он не боялся, как остальные, не стремился понравиться. Он смотрел в глаза – в том числе ей. И видел, возможно, больше, чем следовало.

Но не в этом было дело. Она знала это чувство. Оно всегда было одним и тем же. Такими не рождаются часто. Иногда раз в сто лет.

Она искала их. Не для любви. Для выхода.

Весь мир за окном жил обычной жизнью. А внутри её квартиры, в старом доме со скрипучим паркетом, резной лепниной и фотографиями ушедших эпох, вечность ждала. Тихо, терпеливо, как всегда.

Глава 3

XI век, 1008 год

Белоозеро

Прошло уже почти два года с того дня как бабка померла. Девчушке было тогда всего четырнадцать, теперь – шестнадцать. За это время она повзрослела, замкнулась, научилась быть тише воды. Деревня отдалилась от неё: люди сторонятся, шепчутся, никто больше не гладит по голове, не зовет помочь по хозяйству. Животные боятся, мать – тревожится.

Она чувствует чужую боль, видит чужие сны, слышит мысли, когда не хочет. Сны стали вещими. Когда касается человека – вспыхивают образы. Страшные, сильные, честные. Бабка не предупреждала – силу нельзя показывать. Её нужно прятать, носить внутри, как нож. Да только некому было это рассказать: не просила она силы этой и совладать как не знала.

На третий год после смерти бабки, однажды вечером, к дому пришли женщины. Соседки. Молча стояли у порога. Мать все поняла сразу. Ночью, не говоря лишнего, собрала дочери узел. Тёплая одежда, сухари, пояс, письмо. И слезы, которых она не показала.

На рассвете девочка шла по утоптанному снегу к тракту. Мать провожала до изгороди, не обняла, не поцеловала. Но смотрела так, что в той тишине было всё: любовь, страх, прощание.

Письмо было адресовано Глебу – старому другу её погибшего мужа, человека при дворе новгородского посадника. Умный, влиятельный, при деле. Не побоялся принять. Мать сказала: говори, что тебе тринадцать. Ты худая, невысокая, сойдёт. А Глеб устроит. Там – по-другому. В Новгороде все по-другому: и жизнь, и люди.

В Новгороде началась новая жизнь. Прежнее имя осталось в Белоозере. Здесь её звали Анной – племянницей Глеба, знатного человека при посаднике. Так было проще и безопаснее. Девушку поселили в доме, выдали новую одежду, стали обучать грамоте, церковным обычаям и дворянским манерам. Глеб нанял женщину из боярской семьи, чтобы та следила за её воспитанием.

Через пару лет Анна ничем не отличалась от остальных юных барышень при дворе: носила тонкие шерстяные платья, ходила в церковь, училась молчать, когда надо, и улыбаться, когда велено. Она ходила на смотрины, участвовала в праздниках, принимала ухаживания молодых людей из хороших семей.

Но в ней жила сила – и Глеб знал об этом. Он не боялся. Напротив – использовал. Порой просил Анну заглянуть в сны врага, почувствовать ложь, когда велись переговоры, предугадать шаг, когда шла борьба за влияние. Ей не нравилось, но она была ему обязана. А он умел быть добрым – и страшным. Он оберегал её, как свою.

Со временем начал подыскивать ей мужа: тихого, покладистого, верного, того, кто подчинится ему, а не ей.

Но судьба распорядилась иначе.

В 1010 году в Новгород был назначен новый князь – Ярослав, сын великого князя Владимира. Ему было около 22 лет, и он прибыл в город, чтобы занять новгородский стол.

Что сработало – магия Анны, природное её очарование или интриги Глеба – никто точно не знал. Но именно её, скромную воспитанницу при дворе, князь заметил среди других. Сначала – взглядом. Потом – словом. А вскоре и делом.