Ольга Майская – Имя ведьмы (страница 5)

Илья стоял чуть в стороне, стиснув зубы так, что сводило челюсть. Его взгляд был пуст, будто стеклянный, но внутри всё рвалось на части.

После церемонии ему в руки передали урну. Она была холодной и тяжелой, и руки его дрожали, когда он прижал её к груди, словно пытался согреть и удержать то, что уже никогда не вернётся. Маринка коснулась его плеча, но он даже не обернулся, лишь едва заметно кивнул, показывая, что справится сам.

Тем же вечером урна заняла своё место на каминной полке между окнами гостиной. С этого момента квартира окончательно погрузилась в скорбную, звенящую тишину. Дни перестали существовать. Вечером Илья неизменно открывал виски, ночью засыпал в тяжёлом, беспамятном сне, утром просыпался в той же реальности, которую не мог принять.

Ночью 8 мая он снова уснул прямо в одежде, на постели. Проснулся от тихого звона посуды и женского голоса. Кто-то напевал знакомую мелодию на кухне. Сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым. Он сел, прислушиваясь, потом медленно встал и вышел из спальни.

Гостиная была безупречно чистой, словно хаоса последних дней никогда не существовало. На стенах висели фотографии, мебель стояла ровно, свет падал мягко и спокойно.

Он шагнул на кухню – и застыл.

У плиты стояла Мила. В бордовом шёлковом халате, с чуть растрёпанными волосами, она напевала под нос и легко покачивалась в такт мелодии. Повернулась и улыбнулась так тепло, будто ничего не случилось.

– Мила?.. – выдохнул он, не веря своим глазам.

– Да? – её голос был мягким, как раньше.

– Почему ты здесь?.. – спросил он почти шёпотом.

– А где мне ещё быть? – ответила она легко, по-домашнему.

Сердце его болезненно сжалось. Он сделал шаг вперёд, протянул руку:

– Я так рад тебя видеть…

И в тот же миг картинка рванулась, словно плёнку сорвало.

Кухня исчезла. Он снова стоял посреди разгромленной комнаты. Свет мигал, тени ложились искажённо. Перед ним была Мила – бледная, мёртвая, с потухшим взглядом. Её руки в крови, она прижимала их к груди. Из-под пальцев сочилась алая влага, капая на пол.

Она подняла голову, и её губы изогнулись в жуткой усмешке. Голос зазвучал низко, срываясь на шёпот, будто из самой глубины комнаты:

– Почему ты меня убил?..

В его ушах этот шёпот перерос в крик, а комната словно сжалась, стены нависли над ним. Он попытался отступить, но ноги не слушались. Её мёртвые глаза смотрели прямо в душу.

Илья резко вскочил на кровати, хватая ртом воздух, обливаясь холодным потом. В квартире снова царили пустота и тишина, но сердце колотилось отчаянно, словно пытаясь вырваться наружу.

На следующее утро Илья снова лежал неподвижно, глядя в потолок. Когда дверь в квартиру внезапно открылась и в прихожей послышались быстрые шаги, он даже не пошевелился. В спальню вошла Маринка – решительная, сжатая, словно готовая взорваться. За ней – Серёга. Он остановился у дверного косяка, опустив глаза и тяжело вздохнув.

Маринка подошла к кровати и замерла на секунду, глядя на Илью. В груди у неё всё сжалось – перед ней лежал не друг, а его тень.

– Ты долго ещё собираешься так лежать? – голос прозвучал резким, но дрогнул на последних словах. – Ты хоть понимаешь, что с собой делаешь?

Илья продолжал смотреть в потолок. Его безразличие резануло её сильнее, чем любые слова.

– Она не для этого всё сделала! Ты хоть раз подумал, чего хотела сама Мила? Чтобы ты спился и сгнил? Чтобы квартира, где вы были вместе, превратилась в помойку? – голос её дрогнул, но она не остановилась. – Она хотела, чтобы ты жил. Чтоб у тебя была свобода. А ты просто топчешь всё, что она ради тебя отдала.

Илья медленно сел. Его глаза встретились с её глазами, и Маринка на мгновение вздрогнула: в этом взгляде не было ни боли, ни злости – только пустота.

– Оставьте меня.

– Нет! – резко ответила Маринка. – Мы не уйдём. Ты не один её потерял. Я не могу просто смотреть, как ты убиваешь себя.

Серёга, до этого молчавший, шагнул вперёд. Его голос был глухим, надтреснутым:

– Илья… она знала, что умрёт. Это была её сделка. Она выбрала так. И да, это адски больно, но ты должен понять: вот этого, – он кивнул на пустые бутылки у кровати, – она бы точно не хотела. Она любила тебя. Думаешь, ей было бы легче видеть, как ты убиваешь себя следом?

Илья молчал, смотрел на него. В глазах на секунду мелькнула тень – словно что-то задело внутри. Но тут же он отвернулся и снова лёг, уткнувшись в стену.

– Я же сказал: оставьте меня.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Маринка открыла рот, готовая продолжить, но Серёга положил ей руку на плечо.

– Хватит, – тихо сказал он.

Они переглянулись. Оба понимали: сейчас словами его не достать. Рана была слишком свежей, он слишком глубоко ушёл в себя.

Не сказав больше ни слова, они вышли из спальни. Им оставалось только надеяться, что хоть что-то из этого разговора застрянет у него в голове, что со временем он поймёт: Мила действительно не хотела ему такой участи.

Глава 5

Маринка открыла дверь гардеробной, пропуская Милу внутрь.

Мила ступила на прохладный ламинат, босые ноги тихо коснулись гладкого пола, звук коротко отразился от высоких стен. Белые шкафы, ровные ряды, матовая эмаль, тонкие серебряные ручки – всё выглядело почти так же, как она помнила. Чистые, строгие линии, едва уловимый запах сухого дерева и лаванды, который она когда-то выбрала для саше. Но что-то изменилось.

Она осторожно приоткрыла один из шкафов – пусто. Белые, безликие полки. Ни одежды, ни её мелочей. Словно её здесь никогда не было. Пальцы дрогнули, сердце болезненно сжалось. Она медленно закрыла дверцу и шагнула к следующему шкафу.

За гладкими дверцами висела его одежда: рубашки разных цветов, футболки, тёплые джемперы и толстовки. На полках – аккуратно сложенные свитера, костюмы, брюки, ремни. Даже пиджаки, которых она не помнила. Всё – его. Только его.

Мила замерла. Пальцы потянулись к тёмно-синему свитеру – тому самому, который она любила надевать, когда его не было рядом. Она осторожно провела ладонью по мягкой ткани, прижала к лицу и вдохнула. Запах был прежним – кедр, табак и что-то тёплое, почти сладкое.

Дыхание сбилось. Сердце на миг остановилось, потом ударилось с такой силой, что закружилась голова.

– Два года… – прошептала она, сжимая ткань, чувствуя, как дрожат пальцы. Она прижала свитер к груди, закрыла глаза, вдохнула его запах ещё раз – как будто могла удержать хоть что-то из той жизни.

Через несколько секунд её руки разжались. Ткань мягко вернулась на вешалку.

Она отступила назад, не в силах больше смотреть. Всё вокруг было чужим и слишком ясно показывало: её здесь больше нет.

Маринка присела на низкий пуф у стены, сцепив пальцы. Светлые волосы мягко падали на плечи. Она смотрела на Милу сосредоточенно, но с теплом, будто сама только что вспомнила что-то важное.

– Сегодня ровно два года, – сказала она тихо, чуть склонив голову. Голос звучал мягко, но твёрдо. – Мы сюда каждый год приходим. Думали, так ему будет легче.

Мила замерла. Пальцы соскользнули с края дверцы, она медленно опустилась на пол и прислонилась спиной к холодной поверхности шкафа. Металл коснулся затылка, дыхание стало неровным, сердце гулко ударилось в груди. Но слёз она не позволила: не имела права на слабость.

– Как он был эти два года? – её голос прозвучал чужим, тихим, будто не её.

Маринка выдохнула, сцепленные пальцы побелели, она потерла ладонью колено.

– Плохо, – призналась она. Голос дрогнул, но она быстро собралась. – Когда ты умерла, я ушла. Просто не смогла здесь быть. А когда вернулась на следующий день, тут будто ураган прошёл. Живого места не было. Всё разбито, разорвано, повалено.

Мила закрыла глаза, её пальцы сжались в кулаки. В воображении возникла картина: Илья среди осколков и порванных фотографий, с окровавленными руками и тяжёлым дыханием, похожий на загнанного зверя. Её сердце сжалось так сильно, что на миг показалось, что оно разорвётся.

– Я никогда не думала, что увижу его таким, – продолжила Маринка. Голос стал хриплым, но твёрдым. – Илья всегда держал себя в руках. А тут… я вообще не знала, что с ним делать. Если бы не ключи от квартиры, я бы сюда, наверное, и не попала. Он почти не ел, не спал, только пил. Мы с Серёгой смогли его вытащить только через неделю, заставили хоть как-то собраться. Потом мы ещё три месяца подряд его проверяли, потому что переживали. Боялись, что он снова сорвётся.

Мила почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Теперь она ясно представляла его: бледный, молчаливый, одинокий в этой квартире, двигающийся по комнатам так, будто искал место, где можно спрятаться от своей боли.

Маринка выдохнула, выпрямилась и посмотрела прямо на неё. Губы дрогнули, уголки чуть приподнялись.

– Но он так и не оправился, – сказала она уже спокойнее. – На работе его поняли, дали отпуск. Но он стал затворником. Почти не выходил. Работал из дома. Твоё имя смог произнести только через год. Ну и ковид, конечно, помог: все сидели дома, и он тоже. Мы думали, что вроде лучше стало… и тут ты.

Мила прикрыла глаза. Плечи напряглись, дыхание стало неровным, по коже пробежал холод. Руки похолодели, ноги словно ослабли.

– А Серёга? – её голос был хриплым, тихим, едва слышным. – Он теперь… смертный?

Маринка кивнула, её губы дрогнули.

– Да, – выдохнула она почти шёпотом. – В ту ночь, когда ты умерла… Он говорил, что словно прожил все свои смерти заново, что бессмертие выжигалось из него, как огонь. Это чудо, что он вообще выжил.