Ольга Майская – Имя ведьмы (страница 7)

Илья так и не смог переступить порог её мастерской. Иногда он стоял у двери и смотрел внутрь: на полки с её книгами, на аккуратно разложенные вещи, на рабочий стол, где всё оставалось так, как она трогала это в последний раз. В памяти всплывали сцены: как он поднимал её на руки и относил на диван, когда Марена отпустила её тело; как он заставал её здесь живой и упрямой, вечно копающейся в своих записях и бубнящей что-то под нос; как она, не замечая его, тянулась к высоким полкам, цепляясь за книги. Илья вдруг подумал: если бы не сделка, не боги, если бы не магия, она бы осталась рядом. Жила бы здесь, в этой комнате, так же, как раньше.

Он запер дверь на ключ и решил, что не откроет её. Пусть за ней хранится всё, что от неё осталось. Себе же он купил простой рабочий стол и поставил его в гостиной рядом с книжными шкафами. Он начал писать.

Сначала он не понимал, зачем. Просто садился и выписывал мысли, чтобы хоть немного освободить голову. Постепенно письма становились длиннее: он пытался уловить её образ, выплеснуть боль на бумагу. Это было и тяжело, и необходимо одновременно.

К концу августа он уже чётко осознавал, что ему необходимо двигаться дальше. Он не мог просто существовать – он должен был жить, даже если сейчас ему этого совсем не хотелось. Ради неё, ради того, что между ними было, он должен был продолжать, даже когда казалось, что сил на это не осталось.

Утром 20 августа Илья впервые за долгое время почувствовал растерянность. Он не знал, как прожить этот день – её день рождения – без неё. Ему казалось неправильным просто сделать вид, будто ничего не изменилось, или притвориться, что он справился со своей утратой. Он просидел в пустой, уже непривычно аккуратной гостиной весь день, глядя на большую фотографию Милы, висящую на стене, словно ожидая, что она заговорит с ним сама.

Ближе к вечеру, поддавшись какому-то внезапному порыву, он сел за ноутбук. Он хотел написать ей письмо, просто чтобы стало легче, чтобы выпустить эту боль наружу, хотя бы на секунду представить, что она прочтет эти слова. Пальцы сами коснулись клавиш, и слова появились неожиданно легко, словно были давно уже готовы и только ждали своего часа:

«С днём рождения, моя любимая. Мы не дожили всего три месяца до того, чтобы встретить твой новый личный год вместе. Всего три месяца – это ведь совсем немного, правда? Я так много хотел тебе сказать и так мало успел. Теперь вместо того, чтобы говорить с тобой, я говорю о тебе. И даже если однажды весь мир узнает твоё имя, никто не узнает тебя такой, какая ты была со мной. Ту, которая так отчаянно хотела покоя, а я так эгоистично хотел удержать тебя рядом. Теперь я сам стал твоим голосом, памятью и болью одновременно. Если не напишу всё это сейчас, ты навсегда останешься только в моей голове. А я не хочу прятать тебя от мира. Пусть он увидит тебя моими глазами, даже если от этого мне станет еще больнее».

Когда он закончил и перечитал написанное, глаза неожиданно защипало от слёз. Горячие капли упали на клавиатуру, и он поспешно вытер их ладонью, словно стыдясь своей слабости. Но слёзы продолжали течь, впервые за долгое время не принося облегчения, а только усиливая это жгучее чувство потери, которое с каждым новым словом становилось только острее.

С того дня он писал почти каждый вечер. Он писал о ней, стараясь удержать каждое воспоминание, каждую секунду, которую они провели вместе. Перед глазами снова вставала аудитория, где он впервые увидел её напротив себя и не смог отвести взгляд, словно уже тогда почувствовал: она изменит его жизнь навсегда.

Он возвращался к первому вечеру, когда понял, что влюбился: её тихий голос, её загадочные улыбки, её умение задавать вопросы, на которые он не находил ответа. Он вспоминал их прогулки по ночной Москве, как она внезапно останавливалась и поднимала голову к небу, будто искала там что-то давно потерянное. Тогда он ещё не догадывался, что из этих разрозненных сцен однажды сложится целая книга. Он просто писал, чтобы стало легче, чтобы боль отступила хоть ненадолго. Но каждое слово, каждое воспоминание возвращало её обратно – хотя бы на бумаге.

Писать стало для него одновременно и спасением, и проклятием. Он не мог остановиться: слова текли сами, и с каждым вечером он всё яснее понимал, что обязан рассказать эту историю. Не только ради себя, но и ради неё. Иначе она так и останется только в его памяти, и её образ постепенно растворится в тишине. А Мила заслуживала большего, чем исчезнуть незаметно.

Однажды вечером, перечитав написанное, он понял: это уже не письма. Это история. История о ней, о них двоих, о любви, которая стала самой настоящей частью его жизни и оборвалась так внезапно и безжалостно.

Он снова сел за стол, открыл ноутбук и, словно обращаясь прямо к ней, написал:

«Когда я встретил тебя, я не верил в судьбу и предназначение. Но всё изменилось в тот самый день, когда ты подняла на меня свои глаза и задала вопрос, на который я не знал ответа…»

Глава 7

Когда девушки вернулись в гостиную, Серёга заканчивал убирать остатки стекла, осторожно подметая мелкие осколки. Илья стоял на коленях, тщательно оттирая пятно крови с паркета, но оно лишь расплывалось, глубже впитываясь в светлое дерево. Он раздраженно бросил тряпку на пол и поднялся, мрачно глядя на красноватый след:

– Бесполезно. Куплю завтра ковёр и закрою это пятно.

Мила молча опустилась на диван. Чужая футболка сидела неудобно, ткань натирала плечо, и она то и дело поправляла её. Она избегала смотреть на Илью, но чувствовала его взгляд. Он словно проверял, что она настоящая. В этом взгляде было напряжение, недоверие и осторожность.

Мила перевела глаза на Серёгу. Тот будто нарочно смотрел мимо неё, сосредоточенно на всём, что угодно, только не на ней.

– Значит, ты теперь смертный?

Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

– Похоже на то.

Мила нахмурилась. Если прошло два года, и Маринка права в том, что всё получилось, то почему она здесь? Почему она ничего не помнит об этих двух годах? Где она была всё это время? Она снова передернула плечами, поправляя футболку. И вдруг её осенило: если бы сделка была полностью выполнена, её тело не восстанавливалось бы так быстро. Но если сделка сорвана, Серёга должен был остаться бессмертным.

– Я ничего не понимаю, – сказала она. – Я здесь, значит, сделка не выполнена. Ты смертный, значит, выполнена.

Серега бросил на неё короткий взгляд.

– Может, спросим у того, кто сделал нас такими?

Мила вскинула брови. На её лице мелькнула гримаса: уголки губ опустились, глаза прищурились, словно она хотела сказать «ну, звучит не так уж плохо». Она слегка пожала плечами, не возражая.

Илья резко поднялся, будто не собираясь даже слушать.

– Это без меня. Разбирайтесь сами. Я лучше схожу за средством от пятен.

Он схватил ключи и вышел. Дверь захлопнулась так резко, что Мила вздрогнула.

Маринка и Серёга переглянулись. Взгляд у обоих был одинаковый – усталый и понимающий, словно слов здесь и не требовалось. Серёга первым нарушил молчание:

– Он не выносит магию, Мила. Думает, что именно из-за нее потерял тебя.

Мила кивнула. Она постаралась сохранить спокойное выражение лица, но внутри всё болезненно дрогнуло. Слово «потерял» эхом ударило в грудь.

Маринка заметила, как напряглись её плечи, и мягко улыбнулась, словно хотела вытянуть разговор в более лёгкую сторону:

– Кстати, приходи к нам на свадьбу. Уже совсем скоро.

Серёга фыркнул и бросил короткий взгляд на Милу.

– Только придётся объяснять всем, почему подруга невесты вернулась спустя два года.

Мила вздохнула, махнула рукой и позволила себе лёгкую улыбку.

– Что-нибудь придумаем.

Она поднялась и направилась в мастерскую. Дверь открылась со знакомым скрипом, впустив её в полумрак. Внутри всё было покрыто плотным слоем пыли: свечи, книги, связки трав и даже ноутбук, лежащий в том же положении, в каком она оставила его два года назад. В воздухе стоял запах застоя и заброшенности, будто сама комната хранила следы забытой жизни.

Собирая всё необходимое для ритуала, Мила несколько раз чихнула, нарушая вязкую тишину. Свечи, уголь, старая потрёпанная тетрадь с записями – она доставала их осторожно, будто боялась разрушить хрупкое равновесие. Из гостиной доносились приглушённые голоса Маринки и Серёги, они звучали тихо и осторожно, словно не хотели тревожить её воспоминания.

Когда круг был готов, Мила зажгла свечи и заговорила шёпотом, повторяя знакомые слова призыва. С каждой фразой пространство менялось: воздух становился прохладным и прозрачным, стены растворялись, уступая место серебристому туману. Казалось, она больше не в квартире, а в бесконечном и чужом пространстве, где не существовало времени.

Минуты тянулись медленно. Никто не приходил. Отчаяние уже поднималось к горлу, и она почти решилась остановить ритуал, когда воздух дрогнул. Перед ней возник мягкий свет, очертивший знакомый силуэт. Лада. Лицо богини было встревоженным, голос звучал тихо и напряжённо:

– Никто больше не может прийти к тебе, Мила. Мы тоже не понимаем, кто вернул тебя обратно. Силу ты отдала добровольно, и мы почувствовали её возвращение. Договор был полностью выполнен.

Мила растерянно вскинула глаза.

– Тогда почему сила снова со мной?