Ольга Майская – Имя ведьмы (страница 8)

Лада огляделась, в её движениях чувствовалась тревога. Она понизила голос, словно опасалась посторонних ушей:

– Потому что ты сама её приняла. Забрать силой мы не можем. Мы ждали тебя у ворот Беловодья, но ты так и не пришла. Мы решили, что ты выбрала перерождение.

Она замолчала, вновь прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты, и уже почти шёпотом добавила:

– Макошь сетует: твоя судьба снова изменилась. Возможно, это поможет тебе понять, кто призвал тебя обратно. Удачи.

Свет угас так же внезапно, как появился. Образ богини растаял, и свечи погасли сами собой, оставив Милу в темноте и тишине. Она сидела, не двигаясь, чувствуя, как усталость и холод медленно накрывают её волной. Всё стало ещё запутаннее: теперь нужно было понять не только, почему она вернулась, но и кто изменил её путь и зачем.

Когда Илья вернулся, в квартире уже было тихо. Гостиная выглядела почти так же, как раньше: осколки убраны, следы крови на паркете приглушены влажной тряпкой, подушки на диване аккуратно расправлены. Только в воздухе всё ещё держался тонкий металлический запах, едва уловимый, но ощутимый, как напоминание о том, что здесь произошло.

Илья поставил бутылку со средством на кухонную тумбу, задержался у входа, провёл рукой по затылку, ощущая лёгкое головокружение от свежего воздуха. Его взгляд скользнул к дивану. Мила сидела, обхватив колени руками, и выглядела чужой и потерянной среди привычных предметов.

Рядом с ней расположилась Маринка, оживлённо рассказывая о свадьбе и время от времени оборачиваясь к Серёге за подтверждением. Но Мила слушала её рассеянно. Она почти не реагировала на слова подруги – весь её взгляд был прикован к Илье. Он чувствовал это: её глаза будто касались его кожи, задерживаясь на лице, шее, плечах.

Она видела перед собой другого человека. За эти два года он изменился: стал старше, черты лица заострились, взгляд потяжелел, в нём появилось осмысленное и вместе с тем болезненное выражение. Это был взгляд человека, пережившего слишком много.

Для неё же всё оставалось таким, как вчера, когда она шептала ему слова любви, прежде чем провалиться в глубокую, безмятежную тьму. В её памяти были живы его прикосновения, жар его рук, вкус его губ, голос полный нежности и боли. Но для него это были лишь далёкие воспоминания, истёртые двухлетней безысходностью и одиночеством.

– Мила? – голос Маринки настойчиво вернул её в реальность. – Ты слышишь меня?

Она встрепенулась, осознав, что вокруг неё пространство начало густеть, сгущаться в темную дымку, едва ощутимую обычным взглядом.

Серега заметил это первым и негромко сказал с полуулыбкой:

– Тебе бы с контролем поработать. У тебя теперь силы в два раза больше, а значит и ответственность серьёзнее.

Мила медленно выдохнула, стараясь прийти в себя, и кивнула:

– Да, прости. Просто задумалась.

– Давайте тогда решим, что делать дальше, – тихо сказал Серёга, разглядывая её внимательно. – Кто вообще знал твою тайну? Ну, кто мог тебя призвать?

Мила задумчиво нахмурилась, перебирая в памяти знакомые лица:

– Ты, Илья, Маринка, Валя и ее семья, пара людей, которые возможно еще живы… Алекс.

Илья негромко добавил, слегка нахмурившись:

– Ещё мои родители.

Серега усмехнулся с явным сарказмом:

– Отличная тайна, полмира в курсе.

Мила вздохнула и покачала головой:

– Никто из них не мог призвать меня. Даже Алекс. Я уверена.

Серёга сжал пальцы в замок, помолчал и сказал уже тише, с явным напряжением:

– Тогда другой вопрос. Кто знал тайну с моей стороны? Кого я мог невольно вовлечь?

Маринка вскинула на него взгляд, в её глазах мелькнуло удивление.

– Что, у тебя тоже список на полмира?

Серёга усмехнулся, но улыбка тут же погасла. Он пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону, словно избегая встречаться с их глазами.

– Я жил довольно долго, Марин. У меня были семьи. Были дети. Внуки, наверное, тоже есть где-то.

Эти слова прозвучали неожиданно буднично, но от этого только тяжелее. Маринка присвистнула, не скрывая удивления. Мила подняла голову, её лицо напряглось, и она тихо спросила:

– Ты серьёзно?

– А почему нет? – спокойно ответил Серёга, теперь уже прямо глядя на неё. – Ты что, никогда не заводила семьи за всё это время?

Мила застыла. Ее пальцы вцепились в колени, плечи напряглись, взгляд ушёл куда-то вдаль. Лицо стало холодным и отстраненным. Несколько секунд в комнате царила тишина, пока она не произнесла, едва слышно, но с таким надломом, что каждое слово отозвалось эхом:

– Нет. У меня никогда не было семьи, – Она перевела дыхание, и в её глазах мелькнула боль. Голос дрогнул, но оставался сдержанным. – Марена позаботилась об этом. Прокляла меня ещё тысячу лет назад. Это проклятие навсегда лишило меня такой возможности.

В комнате повисла глухая тишина. Илья напрягся, его взгляд потемнел. Мила знала: он всегда хотел простого – детей, дома, жизни без потерь. А ей нечего было ему предложить.

Серёга первым нарушил молчание, чуть приподняв бровь:

– Странно слышать это от тебя. Я знаю, что ты пару раз была замужем. В Италии, например.

Мила посмотрела на него спокойно, но в её глазах мелькнула горечь.

– Это не значит, что у меня была семья. Все мои браки были ради безопасности. В большинстве случаев мои мужья даже не заходили в мою спальню.

Её голос звучал ровно, но пальцы так сильно сжали колени, что побелели костяшки. Несколько секунд никто не говорил. В воздухе чувствовалась тяжесть, словно каждое из сказанных слов осталось висеть в комнате.

Они просидели ещё немного. Разговор то затихал, то возобновлялся короткими фразами, но никто уже не мог по-настоящему его поддерживать. Мила слушала вполуха, её мысли упрямо возвращались к Илье и к тому, что теперь между ними стояло.

Наконец Маринка встала, поправила светлые волосы и попыталась улыбнуться.

– Я завтра загляну к обеду. Принесу тебе нормальной одежды, и заодно прогуляемся по магазинам. Надо возвращать тебя к жизни.

Мила слабо улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась усталость.

Они стали собираться. Серёга первым подошёл к ней, протянул руку. Мила после короткой паузы сжала его ладонь и ощутила под пальцами крепкую, тёплую кожу. Он кивнул ей, будто обещал что-то без слов, и отошёл к двери. Маринка шагнула ближе и обняла её крепко, всем телом, так что её лёгкие волосы коснулись Милы щёки.

– Спокойной ночи, – сказала она и задержала объятие чуть дольше, чем обычно.

Дверь за ними закрылась, и тишина в квартире стала почти осязаемой. Мила осталась стоять у дивана, проводя пальцами по мягкой ткани, словно проверяя, настоящая ли она сама и это место вокруг. Её взгляд поднялся на Илью: он стоял у входа на кухню, неподвижный, сжатый, глаза его метались между её лицом и дверью, за которой только что ушли друзья.

Он шумно выдохнул, словно всё это время сдерживал дыхание, и сделал шаг к ней.

– Может, вина? – его голос прозвучал низко, хрипловато, будто связки не слушались после долгого молчания.

Она повернула голову. Губы дрогнули, взгляд застыл на его лице, словно она пыталась понять, кто перед ней: тот Илья, которого она оставила «вчера», или чужой мужчина, в котором эти два года вырезали новые черты.

– Вина? – переспросила она, нахмурившись. Но уголки губ тут же чуть приподнялись, почти невидимо. – Почему бы и нет.

Он прошёл к шкафчику, достал бокалы, поставил их на стол. Его движения были сдержанными, напряжёнными. Когда он наливал густое тёмное вино, она заметила, как он чуть сильнее сжал бутылку, и сама задержала дыхание, следя за его пальцами.

Она осторожно взяла бокал, провела подушечками пальцев по прохладному стеклу, посмотрела на красную жидкость, а потом снова на него.

– Ты изменился, – сказала она негромко и сделала маленький глоток. Её пальцы дрожали так, что вино едва не пролилось.

Он усмехнулся, но взгляд тут же ушёл в сторону. Пальцы провели по шее, задержались на ключице, будто он пытался успокоить рваный, сбившийся ритм сердца.

– Прошло два года, – ответил он, тоже делая глоток, чувствуя, как вино обжигает горло. – Для меня прошло два года.

Она опустила глаза в бокал и кивнула. Слова застряли в горле, грудь наполнилась тяжестью.

– А для тебя? – спросил он неожиданно. Его глаза поднялись резко, и в них мелькнуло что-то настороженное, почти испуганное, будто он боялся услышать правду.

Она замерла, поставила бокал на стол, её пальцы снова задрожали, губы дрогнули, но она не отвела взгляд.

– Последнее, что я помню – это Лосиный остров, – прошептала она, и в её голосе звучала растерянность и болезненная тень воспоминаний. – Для меня это было вчера. А потом… ничего. Как будто меня выключили, а потом включили заново.

Он сжал бокал так сильно, что суставы побелели. По стеклу пробежала тонкая трещина. В груди будто стянули железным обручем. В голове снова вспыхнуло то утро: холодное её тело, звон в ушах, отчаяние, которое невозможно забыть.

– Может, тебе лучше отдохнуть, – сказал он глухо. Голос сорвался, хрипел, как будто каждое слово рвало его изнутри.

Она смотрела на него долго, не отрываясь, и только потом медленно поднялась. Шаги её были тихими, почти неслышными. Уже в дверях она обернулась, волосы чуть качнулись от движения.