Ольга Лозицкая – Абхазский серпантин (страница 5)

Женщина остро чувствует перемены. Так и я почувствовала перемену в настроении мужа. Он стал более замкнут, подчеркнуто вежлив в те минуты, когда замечал меня. Казалось, у него появилась тайна. Нет, не та тайна, которая прячется за ширмой напускной веселости и бесшабашности. А та, которая живет в душе и которую никуда не спрячешь. Семья для него существовала, но уже не занимала главенствующего положения. Мы больше не составляли единого целого, а как бы примостились рядом. Это чувствовалось остро.

Что, тут, таить, за мной числится грешок – я чрезмерно ревнива. Два сапога – пара. В этом вопросе дело обстояло несколько иначе – мы были не парой, а двумя сапогами на одну ногу. Конечно, это обстоятельство тщательно скрывалось и скрывается от посторонних глаз. А тут еще мой суженный стал пропадать. И не просто пропадать, а пропадать ближе к вечеру. Он не говорил:

– Я пошёл по делам.

Он говорил:

– Я пошел к Володе.

При этом брился у зеркала особенно тщательно и очень долго. Потом обряжался в парадно-выходную форму одежды, и удалялся. Не на час или два, а почти до утра. При этом, у него хватало наглости смотреть мне прямо в глаза и утверждать, что времени, мол, не заметил. Вообще-то, я не замечала за ним признаков садизма, но во всем его поведении сквозила издёвка. Это какую надо было иметь выдержку, чтобы и намека не проскочило на "невинные" шалости!

Издевался он довольно долго – почти год. В конце – концов, моя нежная нервная система не выдержала и я изъявила желание посмотреть в глаза этой самой "Володе".

На удивление, Саня сразу же согласился нас познакомить. Надо ли говорить, с каким трепетом я собиралась на эту встречу!

Нашему сыну в ту пору было чуть больше года, поэтому, ненадолго отлучаясь, я вверила наше сокровище бабушке.

– Посидите часок, мы не надолго.

То ли моя свекровь обладала способностью предвидеть будущее, то ли обладала достаточным жизненным опытом, но она тяжело вздыхая, отвечала с кроткой смиренностью:

– Накормлю, спать уложу, а дверь на цепочку закрывать не стану – зачем вставать?

– Ну что вы, мама, мы же скоренько!

– Как знать, – раздалось в ответ.

Вот именно, как знать? Как знать, что впервые переступив порог дома Володи, который действительно оказался Володей, а не Валентиной или Верой, я впервые посмотрю на часы в половине пятого утра.

Это было нечто!

Во всю прихожую на стеллажах, оформленных подстать ювелирных витрин с должной подсветкой, во всём великолепии лежали морские раковины. Это теперь в любом южном городе на каждом шагу продаются морские раковины, а в конце восьмидесятых, когда большая часть границ была не просто " на замке", а на замке большом и амбарном, раковины доставлялись в Россию контрабандным путём и даже на Птичьем рынке продавались из-под полы.

Этот вид коллекционирования называется оригинально и загадочно: конхиломания. Всем известно, что меломан сходит с ума по музыке и с первых аккордов любого произведения в состоянии назвать не только композитора, но и год создания, и группу или оркестр, исполняющий эту музыку. С кино – то же самое. Но конхиломания называется так потому, что в состав раковины входит составляющий элемент, именуемый конхилоном.

Я была так поражена этой экзотической красотой, что не могла восторженно не реагировать на произведения, созданные великим кудесником – природой. Я попросту потеряла дар речи. Вот когда я поняла состояние своего мужа. Но почему он не поделился своими впечатлениями сразу, а заставил меня томиться неведением, сомнением, и, в конце – концов, никому не нужной, бесполезной ревностью?

Ответ был прост и банален – цена данного увлечения.

– Господи, да причём здесь цена? – наивно вопрошала я.

– Как это при чём? Допустим, пришёл я домой и рассказал о том, что увидел. Ты скажешь – я тоже хочу посмотреть.

– Конечно, скажу. Почему бы не посмотреть?

– Да потому что я тебя знаю – ты заводная, не остановишься. А знаешь, что эта раковина – он показал пальцем на одну неприметную, с виду, ракушку, – стоит четыре моих зарплаты?

– Вот эта? – Мой голос не смог скрыть презрительного пренебрежения.

Маленькая раковина бордового цвета скромно лежала в стороне.

– А ты посмотри. Володя, покажите ей вот эту, если можно, поближе.

– Пожалуйста. – Мужчина невысокого роста с лукавой улыбкой в глазах, – аккуратно приподняв стекло, достал ракушку и лупу. Положив ракушку на лист белой бумаги, поднёс к свету.

– Смотри. Она называется Шапка Мономаха.

И я увидела то, что сложно было рассмотреть при недостаточно хорошем освещении и без лупы.

Перед глазами предстала Корона Императора, Шапка Мономаха. Название было вполне заслужено. Бордовый фон, на котором спиралевидно чередовались мельчайшие вкрапления белого и чёрного цветов в чёткой геометрической пропорции, придавал раковине вид не только изысканный, но и величественный. Я увидела чудо собственными глазами. Но говорить об этом бессмысленно – это надо видеть. И этим надо болеть.

Болезнь оказалась заразной, что болели мы ею ни много, ни мало, а целых семь лет. И если бы не печальные события, эта была бы болезнь более затяжной. Но, подозреваю, что наше заболевание находится в стадии ремиссии.

Это была самая увлекательная, самая лучшая болезнь. Во время неё жизнь не текла – она била ключом. И эта жадность в добывании очередной порции лекарственного средства оказалась самой благостной. Болезнь заставляла действовать активно, изощрённо, и, в конце – концов, избирательно.

В первый год этой этого наркотического опъянения, мы, два взрослых человека, казалось, впали в детство. Мы радовались каждому новому приобретению и с нетерпением ждали встречи с Володей, который, глядя на нас взглядом, которым обычно смотрят на тяжелобольных людей, объяснял все тонкости нового ремесла и ценность определенного экспоната. Я жадно впитывала всю информацию, кидаясь во все тяжкие, вплоть до подборки конхилонного мусора. Но неожиданно, кто-то внутри меня сказал коротко и резко:

– Стоп!

Я остановилась, как лошадь, мчащаяся галопом, останавливается перед глубоким оврагом.

Так дело не пойдёт. Мои извилины заработали в полную силу. Для того, чтобы коллекция приобрела вид солидный и достойный, а не напоминала мусорную свалку, необходимо две вещи – первое, надо её систематизировать. Второе – укомплектовать. Но как укомплектовать, если маленький город подразумевает тесный и узкий круг общения? Значит, надо этот самый круг расширить.

На ум пришёл близкий родственник, двоюродный брат, живущий во Владивостоке. Ах, Владивосток, Владивосток! Город призрачной мечты детства. Впрочем, если вспоминать все детские мечты, то любой город был вожделенной мечтой. Я мечтала побывать везде, при этом не собиралась ограничиваться рубежами нашей Родины. Но мечты ты так и остались мечтами, разве что, с небольшой поправкой: теперь я живу заграницей, именуемой Ближним Зарубежьем. Чёрт побери, надо было конкретизировать свои мечты и желания! Кто знал, что в этой жизни сбывается самое заветное?

Я написала брату о нашем увлечении. Брат не стал писать в ответ ни о погоде, ни о работе, ни о своих привязанностях. Он просто прислал посылку, битком набитую раковинами. Здесь были экспонаты довольно-таки редкие и ценные. Сколько стоит раковина, в которой чистого перламутра чуть больше килограмма?

Лично я не знала. Володя тоже затруднялся ответить на этот каверзный вопрос, но ответ дал случайный гость.

Молодой человек занимался поделками из перламутра и реализовал кольца, серёжки и браслеты в многочисленных киосках, благо в курортном городке таковых больше, чем достаточно.

Я видела, как загорелись глаза ювелира, когда он увидал Мраморную Турбину. И сказал свою цену. Мы с мужем одновременно попытались присесть на диван и в один голос сказали:

– Нет!

Нас не смутила цена, которая, несмотря на свою весомость, могла быть существенно занижена. Смутило то, что эта раковина окажется распиленной, и поделки из неё появятся на прилавках. Непонятно, почему природная красота, должна трансформироваться в красоту, созданную человеческими руками?

Постепенно, год за годом, мы обрастали связями с другими коллекционерами. И связи эти были довольно-таки интересными. За нашим столом собирались люди из Калининграда, Гомеля, Винницы. Люди разных возрастов и разных профессий – от простых рабочих до докторов наук. И только один человек упорно не желал знакомиться с нашими экспонатами. Володя за семь лет так ни разу и не удосужился взглянуть на дело рук своих.

Я ему отомстила. Отомстила за то, что на наших полках оставались пальто, сапоги, сумки. Словом, всё, что зарабатывалось, спускалось на причудливые раковины с защитным слоем, именуемым конхилоном. Свекровь хваталась за голову.

– Господи, такие деньжищи – и на что? Вы хоть думаете, что делаете? Два идиота на одну семью – это много. Это просто немыслимо! Одно утешение – не одни вы мозгами травмированные.

А что она могла сказать, если мне позвонила Люба из Астрахани и сообщила, что на кафедре биологии появился неплохой экземпляр дальневосточного краба, который, студенты всё равно раздербанят? А долго ли собраться? Только подпоясаться. И почему бы не слетать на один день за экземпляром дальневосточного краба? Для нас это было просто, но для моей свекрови – непонятно.