Ольга Ломтева – Хозяйка драконьей оранжереи (страница 52)
Девушка пятится, прижимая руку с браслетом к груди.
— Нет! — визжит она. — Никогда! Это мое! Он мой!
— Он принадлежал моей матери, — голос Роберта звучит тихо, но в этой тишине слышно каждое слово.
— Элеонора, отдай. Послушай меня, мы сейчас не в выгодном положении.
Та пасует и трясущимися руками снимает браслет. Ее лицо преображается. Гладкая кожа покрывается морщинами, волосы теряют блеск, появляются многочисленные язвочки.
— Отдай его мне, — я отпускаю Эмму и подхожу за браслетом. — Отдай!
Элеонора нехотя протягивает мне браслет. Все кончено. Оба браслета у нас, а значит пора снять проклятие с сада.
И в этот момент воздух разрывает вой сирен.
Жандармерия.
— Сюда! — кричит кто-то на улице. — Быстрее!
— О, как вовремя. Сейчас придут жандармы, — Хартинг переводит взгляд с Рендольфа на Дирка. — И мы расскажем им все. Про браслеты. Про кражу. Про порчу. Про попытку убийства. Про все, что вы сделали.
— Не забудь заявить, что я сознался сам, — отвечает судья. — И дочь моя тут не причем. Элеонора не знала откуда браслет.
— Знала, если верить письмам, которые у меня имеются еще с дела о ее разводе с мужем, — Роберт смотрит на Дирка. — А с тобой и так все понятно. Взял в жены девушку, на которую собирался повесить свои преступления. Стал артефактором, как твоя мать. Пользовался ее клиентами для шантажа, так? Поэтому Рендольф взялся за развод, так? Он боялся, что ты все раскроешь.
Дирк только кривится, но ничего не отвечает. Он переводит взгляд на меня и…
Дальше все происходит очень быстро. В руках мужа нож. Тонкий сбалансированный кинжал. Он выбрасывает руку, блеск металла в свете ламп.
Бах!
Кинжал замирает в воздухе возле меня. Я перевожу взгляд с острия и вижу Хартинга с выпрямленной. Он заморозил оружие.
— Ловко, — комментирует Дирк.
— Не то слово, — бросает через плечо Роберт. Он идет ко мне, чтобы взять зависший в воздухе кинжал. Его пальцы касаются рукояти.
Взрыв. Меня откидывает назад и оглушает. Раздаются женские, вопли и топот у дверей. В гостиную врываются жандармы и драконы во главе с Вейландом.
Я смотрю на Хартинга и мое пропускает удар. Рука представляет собой кровавое месиво. Кровь толчками вырывается из глубокой раны на груди.
— Не жить тебе долго и счастливо со своим драконом, — ухмыляется Дирк.
67
Мир рушится.
— Роберт!
Крик срывается с губ, и я бросаюсь к нему, не чувствуя ног. Жандармы, драконы, Вейланд с его перекошенным лицом — все исчезает. Есть только он. Только Хартинг, который медленно оседает на пол, прижимая искалеченную руку к груди.
— Нет-нет-нет, только не это, пожалуйста…
Я падаю рядом с ним на колени. Мои руки дрожат так сильно, что я не могу их удержать. Кровь. Повсюду кровь. Она течет между пальцами, когда я пытаюсь зажать рану, горячая, липкая, ужасающая.
— Карен… — его голос слабый, совсем не похожий на него. Он улыбается. Этот идиот улыбается, хотя кровь заливает его рубашку, хотя лицо становится серым, как пепел. — Красивая… — шепчет он. — Самая красивая…
— Роберт! — кричу я, зажимая его рану. Кто-то бросается ко мне на помощь. — Не закрывай глаза! Слышишь? Не смей!
Но его веки тяжелеют. Дыхание становится прерывистым, хриплым. Я чувствую, как жизнь уходит из него, как ледяная магия, всегда такая сильная, пульсирующая, затихает, сжимается, угасает.
— Нет!
Я прижимаю ладони к его груди, туда, где бьется сердце. Толчок. Еще один. Слабый, едва уловимый. И пауза. Слишком длинная пауза.
— Не смей умирать, — шепчу я. — Ты сказал, что я твоя истинная. Ты сказал! А истинные так не поступают! Они не уходят! Не бросают!
— Карен, — говорит он одними губами.
— Роберт!
Я чувствую его боль физически, душевно. Она пропитывает меня насквозь. Ощущение будто мне руку оторвало, а не ему.
В груди разливается жар. Не тот, что от страха или отчаяния. Другой. Глубокий, древний, живой. Он поднимается откуда-то из самого сердца, растекается по венам, наполняет каждую клеточку.
Я не понимаю, что происходит. Не знаю, откуда берется это тепло. Но оно растет, становится невыносимым, и мне кажется, что я сейчас сгорю изнутри.
Свечение.
Я вижу его сквозь закрытые веки — золотистое, теплое, живое. Оно исходит от моих ладоней, от пальцев, которыми я касаюсь его ран. И чудо происходит на моих глазах.
Кровь останавливается.
Сначала медленно, капля за каплей. Потом рана начинает затягиваться. Кожа нарастает прямо у меня на глазах, мышцы сплетаются заново, кости срастаются. Я чувствую, как уходит боль — не только его, но и моя. Та, что копилась годами. Одиночество. Страх. Неверие. Все это тает под лучами света, который льется из меня.
— Карен… — его голос теперь сильнее. Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах — изумление. — Что ты…
— Не знаю, — шепчу я, и слезы все еще текут, но теперь это слезы облегчения. — Я просто… я не могла позволить тебе уйти.
Свечение не гаснет. Оно обволакивает нас обоих, и я чувствую, как оно меняет что-то внутри. Разрывает цепи, которые я сама на себя надела. Страх перед новыми отношениями. Нежелание доверять.
Все это исчезает.
Остается только он. Роберт. Мой дракон.
— Ты исцелила меня, — он поднимает руку, ту самую, что секунду назад была разорвана в клочья, и рассматривает ее с недоумением.
— Да они истинные, Алан, — воскдлицает один из драконов Вейланда. — Посмотри? Такое только истинная может. Надо доложить об этом совету.
Хартинг тянется ко мне, обхватывает мое лицо ладонями, и я чувствую его тепло. Живое, настоящее, ни с чем не сравнимое.
— Моя Карен, — шепчет он, и в его голосе больше нет сомнений. — Моя.
Он целует меня. Прямо здесь, на полу гостиной Рендольфа, посреди хаоса, разбитой мебели и застывших в изумлении жандармов. Целует так, будто я — единственное, что имеет значение. Будто весь мир может рухнуть, и ему все равно, потому что я рядом.
Я отвечаю на поцелуй. Без страха и сомнений. Я его, а он — мой.
Где-то на периферии я слышу голоса. Вейланд что-то кричит, но его голос срывается. Жандармы перешептываются. Дирк пытается что-то сказать, но его перебивают.
Мне все равно.
Роберт отстраняется первым, но не отпускает. Его лоб касается моего, дыхание смешивается с моим.
Позади нас раздается кашель. Я оборачиваюсь и вижу мистера Честера. Следователь смотрит на нас с выражением, в котором смешались изумление и уважение.
— Мистер Хартинг, — говорит он, — миссис Рид. Простите, что прерываю, но… — он кивает на Дирка, который пытается слиться со стеной, и на Рендольфа, чье лицо стало пепельно-серым. — Думаю, теперь у нас достаточно доказательств для ареста.
Роберт поднимается, тянет меня за собой, и я оказывается прижатой к его боку. Его рука обвивает мою талию, и я чувствую его тепло и силу.
— Более чем достаточно, — его голос звучит ровно, но я чувствую в нем торжество. — Попытка убийства, кража артефактов, шантаж судьи, нападение на дракона во время полета… — он перечисляет спокойно, будто зачитывает обвинительное заключение. — Дирк Рид, вы арестованы. Эдвард Рендольф — тоже.
— Ты ничего не докажешь! — выкрикивает Дирк, но в его голосе нет уверенности. Только злоба. — У тебя нет доказательств!
Роберт улыбается. Та самая улыбка — медленная, хищная, от которой у противников подкашиваются колени.
— Ошибаешься, — он достает из кармана то, что осталось от кинжала. — Этот артефакт — ваша работа, не так ли? Ваша мать была артефактором, вы унаследовали ее дело. И эти браслеты… — он касается пальцами моего запястья, где я все еще сжимаю браслеты его родителей, — тоже дело ваших рук. Мы проведем экспертизу, и она покажет, что магия, использованная в них, идентична той, что в этом кинжале.