Ольга Ломтева – Хозяйка драконьей оранжереи (страница 32)
От еды воротит. Через отвращение я запихиваю в себя половину порции супа, а к остальному не притрагиваюсь. Надеюсь, завтра будет легче, и я смогу встать на ноги. Не привыкла я лежать целыми днями в постели.
К тому же мне на ум пришла одна идея, которую хотелось поскорее осуществить. И сделать это надо, когда Хартинга нет дома.
Я собираюсь вернуться к работе в саду и провести один небольшой эксперимент, связанный с землёй. Развод разводом, но я обещала привести оранжерею в порядок — и я сделаю это. К тому же мне снился дух-хранитель и его странный вой. Я чувствовала, что обязана разобраться с проклятием в саду.
Мне только нужно время, силы и отсутствие Роберта, потому что он теперь категорически против моего садоводства.
Мне и самой не очень-то хотелось возвращаться к прежнему плану. Сколько ни копай, сколько ни удаляй сорняки — всё зарастёт обратно. Нужно действовать иначе. И я придумала как.
Поскорее бы опробовать новый способ.
С заявлением об отравлении решаем не затягивать и составить его этим же вечером. Перед ужином ко мне приходит Роберт и ставит перед мной поднос с бумагой и чернильной ручкой, затем садится на край кровати.
— А это не будет расценено как обман с нашей стороны? — спрашиваю я, прежде чем взять ручку. — Уже время прошло.
— По таким преступлениям, как убийство, нет срока давности. Поэтому подать заявление можно когда угодно, — профессорским тоном разъясняет Роберт.
Это наводит меня на одну мысль.
— Значит, когда ты узнаешь обстоятельства гибели родителей, ты обратишься в жандармерию с заявлением, так?
— Да, и все собранные мной доказательства будут переданы в суд, — он слегка кивает. — А теперь пиши.
Дрожащей рукой я беру ручку и заношу её над чистым листом.
— А как? С чего начать?
— С такой формулировки: «Я, Карен Рид, настоящим заявляю о покушении на мою жизнь».
Роберт продолжает диктовать, а я пишу своим корявым почерком. Надеюсь, я не допустила ошибок и мне не придётся переписывать, так как к концу заявления руку сильно трясёт, а пальцы еле-еле сжимают ручку.
Закончив, я ставлю размашистую подпись и с облегчением откидываюсь на подушки, обессиленная.
— Готово.
Хартинг забирает листок, быстро пробегает глазами написанное. Его лицо непроницаемо. Он берёт со столика промокашку и аккуратно осушает чернила, после чего складывает лист вчетверо и убирает в папку.
— Завтра же отвезу это куда следует.
Я слежу за ним взглядом.
— Ты ведь знаешь, кто это сделал, Роберт. Это Дирк. Кто же ещё?
Хартинг молчит, глядя на меня. Он не спешит соглашаться, и это молчание колет больнее, чем любое возражение.
— Ты сомневаешься? — невольно в моём голосе проскальзывают обвинительные нотки.
— Я адвокат, Карен. Моя работа — сомневаться во всём, — он проводит рукой по волосам, взлохмачивая их. — Я не говорю, что это не он. Я говорю, что нужно рассматривать все варианты. Расскажи мне о Дирке. Чем он занимался? С кем общался? Были ли у него друзья, партнёры, которым он доверял бы настолько, чтобы посвятить их в планы убийства собственной жены?
Я морщу лоб, пытаясь вспомнить. Дирк никогда не посвящал меня в свои дела. Его друзей я видела мимоходом — на свадьбе или на торжествах. Причём я не могу выделить кого-то конкретного. Он общался со всеми и ни с кем одновременно.
— Он… Он работал в банке. Друзья… Я могу назвать имена, но, кажется, в этот список попадут весь высший свет. Он общался со всеми.
Я качаю головой, чувствуя себя ужасно бесполезной.
— То есть у него не было никаких закадычных друзей, с которыми он постоянно проводил время?
— Всё дело в том, что он не проводил время дома. Вечно куда-то уходил, уезжал. Гостей у нас не было. А сам он ходил в гости без меня.
— М-да, слишком расплывчато…
— Но я всё равно уверена, что порчу навёл он. Больше некому. Кто ещё может быть заинтересован, чтобы навредить мне?
Роберт скрещивает руки на груди и на мгновение задумывается.
— Допустим, это он. Но тогда возникает другой вопрос. Зачем такая сложная схема? Почему не простой яд? Почему порча, которая… — он осекается, не желая сейчас вдаваться в подробности.
— Потому что простой яд можно было бы отследить, — возражаю я с неожиданной для самой себя логикой. — А порча… Её сложнее доказать, сложнее найти концы.
Хартинг смотрит на меня. В моём упрямстве, в моей вере в то, что враг известен, есть что-то, что он не хочет разрушать. Спорить со мной сейчас, ослабленной, — значит только растравить мои страхи. Он понимает, что любые его сомнения я восприму в штыки. Поэтому он просто кивает, принимая мою версию… на данный момент.
— Твоя версия вполне рабочая.
— Но тогда почему ты сомневаешься? И не уходи от ответа, пожалуйста. Я вижу, что ты не согласен.
Роберт небрежно пожимает плечами.
— Кто ж его знает, может, это совпадение.
— Что именно? — щурюсь я.
— Я объявил тебя своей истинной. Может, кто-то решил отомстить мне. У адвокатов есть недоброжелатели.
Я откидываюсь на подушки и внимательно смотрю на Хартинга.
— Ну… Предложений у меня нет, кто бы это мог быть, поскольку я практически ничего о тебе не знаю. Но твоя версия тоже рабочая.
— Да, — он кивает и поднимает папку с моим заявлением. — Однако это не мешает нам подать заявление в жандармерию и осветить прессе твоё беспокойство. А уж действительно ли в порче виноват Дирк, выяснится со временем. Сейчас он самый главный подозреваемый.
46
Утро следующего дня встречает меня серым небом за окном и непривычной тишиной в доме. Хартинг уезжает рано — я слышу стук двери и его быстрые шаги по лестнице еще на рассвете. Миссис Филипс, зашедшая пожелать доброго утра, сообщает, что он отправился в жандармерию подавать мое заявление о покушении.
— Сказал, что вернется только к вечеру, — добавляет она, поправляя одеяло на моей кровати. — У него там еще какие-то дела в городе.
Я киваю, пряча улыбку в подушку. К вечеру — значит, у меня целый день.
Завтрак проходит в обычном режиме: бульон, который я проверила артефактом, сладкий чай и настойчивые уговоры миссис Филипс съесть еще хоть ложечку. Я послушно жую кусочек сдобы, а сама краем глаза поглядываю в окно. Сад ждет меня.
— Миссис Филипс, — говорю я, когда экономка наливает очередную чашку чая. — Вы выглядите уставшей. Может, приляжете? Я уже вполне здорова, мне ничего не нужно.
Она колеблется. Я вижу это по тому, как дрожат ее тонкие брови, как сжимаются губы.
— Не положено, миссис Рид. Мистер Хартинг велел…
— Мистер Хартинг велел за мной приглядывать, а не убиваться до полусмерти, — мягко перебиваю я. — Вы трое суток не спали. Если вы свалитесь, кто тогда будет за мной ухаживать?
Экономка вздыхает, и в этом вздохе столько усталости, что мне стало почти стыдно за свою хитрость. Почти.
— Отдохну, когда вернется мистер Хартинг, — мягко отвечает она.
Что ж, ладно.
Завтрак заканчивается, и я сообщаю экономке, что хочу вздремнуть. Миссис Филипс опускается в кресло, достает из корзинки вязание — все тот же темно-зеленый шарф — и принимается методично перебирать спицы. Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что сплю, а сама считаю.
Сто. Двести. Триста.
Тишина.
Я осторожно поворачиваю голову. Миссис Филипс спит. Голова ее склоняется на плечо, руки бессильно лежат на коленях, а спицы… спицы так и остались зажатыми в пальцах, готовые в любой момент выскользнуть на пол.
Я жду еще минуту.
Экономка не шевелится. Тогда я медленно, стараясь не издать лишнего звука, спускаю ноги с кровати. Пол встречает ледяным холодом, но я не обращаю внимания. На цыпочках крадусь к шкафу, чтобы переодеться.