Ольга Левонович – Дорога навстречу вечернему солнцу (страница 22)
«Два года девять месяцев. Увидел в журнале артистку в кружевной накидке: Мотри, мама, тётя на голову шторку надела!».
«Три года. Говорю: Отгадай, Паша, загадку. Серенький, пушистенький, любит у печки греться. А он: Емеля!».
Операцию без конца откладывали. И вдруг всё решилось неожиданно быстро. За неё, редкую и сложную, брался главный хирург областной клиники. Он почему-то наотрез отказался оперировать в детской больнице, где было всё необходимое оборудование. А во взрослой клинике на ребёнка с недоумением смотрели и больные, и медперсонал. Но Любе было не до них. Все её мысли занимала операция.
Сначала пожилой хирург долго, задумчиво разглядывал Пашины «уши». Щурил глаза, под которыми обвисали индюшиные мешки – розовые, с лиловыми морщинками. Дряблые щёки придавали ему сходство с бульдогом. Пальцы его, в светлых волосиках, пахнущие одеколоном, поворачивали голову мальчика то так, то этак. От врача, чувствовала Люба, исходило ощущение уверенности, всесилия. Он без труда вошёл в их с Пашей мир, всё в нём было теперь подчинено этим ловким, чутким рукам, пристальному взгляду. Надо было как-то умилостивить этого чужака, чтобы не наделал вреда. До конца доверяться ему, отдавая сына на «заклание» Люба не собиралась. Она смотрела, слушала чутко, по-звериному, отзываясь не столько на слова, сколько на интонации: миролюбив ли, не угрожает ли сыну чего? Если что, она схватит ребёнка и не даст ничего над ним сотворить…
Но хирург был немногословен, сосредоточенно разглядывал будущее поле операции, никакой агрессивности и беспокойства не излучал, и она притихла, расслабилась…
Соседка по палате, полная, кудрявая, надела круглые очки и стала похожа на сову. Она удивлённо уставилась на новых обитателей: мальчик грыз глянцевое яблоко, его мать, молодая худенькая женщина, тихо присела на кровать, которую им дали одну на двоих с сыном.
К вечеру, когда знакомство состоялось, и соседка успела наахаться и наумиляться над подвижным Пашкой, и порядком устать от него, она сказала Любе:
– Слушай, у тебя такие хорошие волосы, а ты совсем за ними не следишь.
Волосы, действительно, висели тусклыми прядями. Но, Люба знала, дело было не в уходе, а в нервном напряжении. Пока не пройдёт операция, так и будут висеть паклей, никакие шампуни не в силах помочь.
С утра румяная Роза поставила Паше «сонный укол», и он вскоре стал вялым, искал, где бы прикорнуть. Медсестра зашла ещё раз, но Люба сама, надев белый халат, взяла сына на руки и понесла в операционную.
Хирурга ещё не было, у двери толпились студенты. Они часто ходили по больнице, забредали во все уголки. Неласковее всего их встречали в роддоме. Люба вспомнила, как однажды женщина, с начавшимися схватками, под горячую руку чуть не побила лупоглазого студентика, что полез к ней с расспросами… И сейчас один долговязый любопытный студент увязался за ней.
Люба уложила сына на кушетку, присела рядом. Мягкие светлые волосики прикрывали скрученное валиком Пашино «ухо», и Люба, спохватившись, попросила ножницы. Долговязый мигом прыгнул к лотку, подал инструмент, и она взялась осторожно обстригать прядки, убирая волосы в карман. Паша так и заснул под её руками, счастливо улыбаясь. Студент исчез, вошли хирург с анестезиологом. Люба, словно оставляя детскую спальню, выскользнула в коридор и бережно прикрыла дверь. Соседка в палате сочувственно всмотрелась в её бледное лицо.
– Не вздумай плакать, а то ему худо будет, – стёкла очков сизо поблёскивали, в них отражалось трёхстворчатое окно.
– Не ходи! – донеслось Любе вослед. Но она заторопилась, не зная, почему. И только остановилась, запыхавшись, под дверью операционной, как та тихо отворилась. Выглянуло лицо, почему-то с зеленоватым оттенком. Вышел анестезиолог, повязка болталась на груди.
– Что? – выдохнула Люба.
– Холодно в операционной. Надо бы грелку с горячей водой, в ноги парнишке, – и сутулая его фигура исчезла за дверью.
– Ох, эта перестройка! – ворчала санитарка, – Никогда такого безобразия не было! Отключили воду! Разве вот в столовой, в титане, осталось кипяточку…
…– Хорошо, – анестезиолог принял грелку, завёрнутую в полотенце. Потом снова появился из-за двери, запнулся взглядом о Любу, что замерла у окна, но ничего не сказал, двинулся вдоль по коридору.
Коридор был пустынным. Сон-час, больные – по палатам. Хирург, значит, там наедине с Пашей. Любе вдруг представилась операционная. Столик под яркими лампами, согнутая фигура старого хирурга. Спит сынишка, а душа его, явственно увиделось, висит над столом нежным облачком, и с тельцем её связывает серебристая нить. Душа – живо, доверчиво и с любопытством, без опаски наблюдает за тем, что делает врач… У Любы вдруг перехватило горло. «Не плачь!» – приказала она себе, но спазм выворачивал горло.
Она ходила вдоль окон, считала: семь шагов туда, семь – обратно. Под пальцами на шее билась жилка. Глаза были сухими. Потом она сбилась, потеряла счёт времени и молилась, забывая слова и начиная снова и снова. Не заметила, как анестезиолог тенью проскользнул за дверь операционной. Позже, во снах, дверь эта мучила её, вырастая до невероятных размеров, страшная, как плита.
Кто-то проходил мимо, она не различала лиц. Всем существом прислушивалась к тому, что происходило там, за дверью. Машинально опустила руку в карман, и в ладонь легли мягкие Пашины волосики. Она накрепко сжала кулак.
Мысленно представила спящего сына и увидела, что светлое облачко над ним исчезло. Там, за дверью, началось какое-то движение. Она ждала, но дверь всё равно распахнулась неожиданно. Появилась медсестра со скипетром системы в полных руках, следом – анестезиолог, который нес Пашу на руках. Голова сына была густо обмотана бинтом, на нём алело пятно крови. Ручка безжизненно свешивалась, посиневшая. Последним вышел серый, опустошённый хирург. Люба двинулась за ними, прижимая руки к груди. Операция, сказали ей позже, длилась три часа.
Паша слабо дышал и медленно розовел. Синева не хотела уходить, залегла вокруг глаз и плотно сжатого ротика. Люба примостилась на краешке кровати, анестезиолог, которого Роза называла Димкой, сидел рядом на стуле.
Сухощавое лицо его, из-за узкой шапочки, казалось длинным. Заострённый подбородок, оливковая от усталости кожа… Но глаза его, карие, прекрасные – другого слова Люба не смогла бы подобрать, мягко светились. Он говорил негромко:
– Парнишку Бог хранил. Дырочку в кости можно было часами искать – и не найти. А мы ткнули наугад – и попали. А дома ещё в последний момент нашлась вот эта системка с гибкой иглой, иностранная… С дырочкой-то, говорю, шанс – один на тысячу. Будто руку кто навёл… А дозу рассчитал как? Дал наркоз и трясусь: как перенесёт парнишка? Второй такой операции никому не пожелаю. Всё на волоске держалось. Лучше взрослых оперировать… Ну чего ты ревёшь? Хотя теперь, конечно, можно. Да, поплачь…
Соседка тоже часто-часто заморгала глазами и, прерывисто вздохнув, вышла из палаты…
…Хирург рассматривал какие-то таблицы, водрузив локти на стол. Из-под шапочки на висках топорщились седые кудряшки. Совсем домашний добродушный дед, и не было в нём ничего властного и строгого, как показалось было перед операцией. Но всё равно в глубине Любиной души осталась настороженность. Она присела на краешек стула, слушала молча, не перебивая.
– Слух будет, процентов пятьдесят – шестьдесят. Нервный центр в порядке, а проводящего механизма, ну, знаете из школьного курса анатомии – молоточек, наковальня… Этих косточек – нет. Я сформировал барабанную перепонку и слуховой проход, пришлось пересадить кусочек кожи…
Теперь только поняла она, что за повязка у сына на левой руке, выше локтя…
– Будем надеяться, – прикрыв глаза, продолжал врач, – что результаты будут, и слух в прооперированном ухе станет гораздо лучше. Хотя – кто знает…
Побежали дни. Пашка носился по коридору, ходил в гости в соседние палаты. Мать ахала – возвращался с подарками: яблоками, журналами и коробочками из-под лекарств.
Вечерами Люба громко читала сыну сказки. Соседка внимательно слушала, а если надоедало, снимала «совиные» очки, отключала слуховой аппарат, и вскоре уже похрапывала, отвернувшись к стенке. Или, напротив, ничего не отключала, а доставала сумочку с косметикой, зеркальце, и вскоре оживлённо беседовала с одним из полосато-пижамных мужчин в коридоре. Все они казались Любе на одно лицо, она никогда не отвечала на их попытки завязать знакомство.
Но когда в палату, немного сутулясь, заходил худощавый Дмитрий, щёки её слегка краснели, и соседка быстро приметила Любино смятение:
– Вот что значит – внимание! За собою следить начала, волосы в порядок привела – ах! Богатые, густые, блестят… Вскружила голову мужику…
– Нет, нет…– вздыхала Люба, – При чём тут я? Он о Паше узнавал.
Со временем анестезиолог стал заглядывать всё реже, и соседка угомонилась.
Наконец наступил день выписки. Соседка даже всплакнула на прощанье, провожая их с Пашей.
А родной дом в посёлке встретил Любу с сыном темнотой зашторенных окон, запахом пыли и волглого белья.
Муж суетливо растопил печь, а после обеда торопливо собрался и уехал, как будто сбросил с плеч невидимый груз. Он не хотел признаться ни себе, ни жене, что дом, оставленный хозяйкой, держал его: не хотелось ни двигаться, ни ехать к друзьям. Он, приходя с работы, протапливал печь, перекусывал наскоро, часами лежал на кровати. Устав от мельтешения старенького, чёрно-белого телевизора засыпал… Дни были одинаковыми.