Ольга Куранова – Нулевой Архетип (страница 83)
А ей только теперь пришло в голову, что он мог быть не один.
Что она сама – растрепанная, раскрасневшаяся от бега – выглядела глупо.
И что, действительно, какая же на самом деле бессмысленная ситуация. Кейн столько раз ее представляла, но все равно получалось нескладно.
– Извините, – сказала она. – Вы не приглашали, а я все равно пришла к вам на чай.
Джек смотрел на нее, словно не мог насмотреться.
Или же она все это придумала.
– Извините. Нужно было предупредить, – она сделала шаг назад, и Джек шагнул следом. Серое, холодное солнце Цитадели осветило его лицо. – А у вас все равно только кофе.
Джек перехватил ее руку, механические пальцы сомкнулись до боли – словно Джек боялся, что Кейн исчезнет.
Или же он просто не научился еще рассчитывать силу.
– Чай есть, – сказал он. Хрипло, как будто слишком долго молчал до этого. И добавил. – Есть, я купил. Подумал: вдруг ты зайдешь.
Красная Мария
Из окна в комнате трущобы, припорошенные свежим снегом, казались игрушечными. Белые шапки смягчали их, делали какими-то праздничными. Кейн сидела за столом, куталась в кофту Джека и грела руки о чашку с чаем. Отопительный медиатор – старый и дешевый – опять барахлил, и в комнате было холодно. Стоило бы встать и поправить схему, но Кейн ленилась. И ей немного нравилось сидеть, смотреть за окно и слегка мерзнуть.
На столе перед ней в две стопки лежали контрольные работы по теории спирита, но проверить их нужно было к четвергу, и она тянула до последнего.
Зимой Цитадель засыпала, и хотелось впасть в спячку вместе с ней.
Джек ушел на рынок запчастей за деталями для поломавшейся печки, и, как уже успела убедиться Кейн, на рынке запчастей он мог пропадать часами и вернуться, накупив совсем не того, за чем шел изначально.
Она многое успела о Джеке узнать – мелких, совершенно бытовых вещей, которые почему-то казались странно важными: что он терпеть не мог мыть посуду, что раскидывал детали по всему дому, повинуясь своей, какой-то недоступной для Кейн логике, что ему нравилось разбирать и собирать механизмы.
Что любую помощь он принимал за благотворительность.
Многие вещи, которые он делал, можно было бы использовать как медиаторы, соединить их с простейшими схемами – такие разработки стоили недешево и вполне могли приносить неплохие деньги. Кейн предлагала свою помощь несколько раз, но Джек всегда отказывался.
«Ты не для того мне нужна, птичка. На жизнь я себе как-нибудь и сам заработаю».
Фактически Кейн вот уже больше шести месяцев жила у него, даже не помнила, когда последний раз возвращалась в свою квартиру. Все началось с мелочей: Джек прятал ее вещи – шарф, зонтик, одну из перчаток – в надежде, что Кейн за ними вернется, и она возвращалась, радуясь, что был предлог зайти. Они с Джеком разговаривали: поначалу неловко, непривычно, спотыкаясь об нормальность таких разговоров. Было странно сидеть рядом и понимать, что опасность, необходимость спешить и выживать остались под Грандвейв.
«Как прошел ваш день?»
«Я суп сварил. Будешь?»
«Знаете, иногда проверка контрольных работ меня убивает».
«Суки на рынке запчастей опять подняли цену на пружинные трансформаторы».
А потом как-то естественно и незаметно они перешли на «ты».
«Я никогда не была там. Сходишь со мной?»
«Эти идиотские толпы меня убивают».
Они на многие вещи смотрели по-разному. Они на главные вещи смотрели схоже.
И именно вот эта нормальность, обыденность и делала Кейн по-настоящему счастливой. Именно эта нормальность и привела ее, в конце концов, в квартиру Джека жить. Спать на старой продавленной кровати, слишком тесной для двоих, и все равно почему-то очень удобной, вставать на полчаса раньше, чтобы успеть в Университет, растирать Джеку мышцы руки, которые сводило к вечеру, помогать снять и надеть протез. Он стеснялся, злился, спорил, но в конечном итоге все равно уступал.
Ему нравилось казаться грубее, чем он был на самом деле.
Кейн нравилось быть для него женственной, и нравилось просто быть рядом.
Нравилось даже молчать вместе.
Ее одежда висела в его шкафу, обогревающую схему в его комнате Кейн регулярно обновляла, пока Джек не видел, хотя медиатор давно износился, и нужно было просто купить новый.
Ей нравились даже скрипучие деревянные полы, очень старательно, с истинно мужской основательностью покрашенные в ужасный рыжий цвет.
Ей нравился старый стол. Поцарапанная столешница, вечно захламленная всякой всячиной, поверх которой Кейн раскладывала свои университетские лекции или проверочные работы.
Раньше ей всегда казалось, что уживаться с другим человеком, подстраиваться под чужие привычки было бы невыносимо, но с Джеком оказалось удивительно легко. Ему было плевать, сколько полок в шкафу она заняла, а ей оказалось не сложно не трогать его инструменты и не перекладывать детали.
Гувернантка Кейн, да и большинство тех, с кем она выросла, пришли бы в ужас, если бы увидели ее с Джеком.
Но ей было все равно.
Разумеется, в Университете ходили слухи – это было неизбежно. Даже для свободной мастрессы жить с мужчиной в одном доме считалось предосудительным, тем более жить в трущобах. Это могло стоить ей работы, но Кейн не волновалась о деньгах.
Она могла бы найти источник дохода на стороне – разрабатывать новые схемы, чинить старые медиаторы.
Ее работа с Реннаром занимала все больше времени – не только расщепление схематиков, иногда им приходилось нейтрализовывать аномалии в Грандвейв. Близость нового Узла Земли неизбежно делала Сонм беспокойным. По большей части Реннар справлялся сам, брал Кейн с собой для подстраховки.
Иногда они отправлялись на «Алой деве» за осколками старых схем, медиаторов прежней эпохи.
При желании Кейн могла бы брать деньги у Реннара – он не отказал бы. Ей с Джеком на жизнь было нужно не так уж много, и Церковь не обеднела бы от такой суммы.
Но требовать денег казалось неправильным.
Кейн согласилась помочь схематикам, потому что ей хотелось что-то дать тем людям. Эта возможность – увидеть, что надежда иногда все-таки оправдывается – сама по себе очень много для нее значила. Была ее личной оплатой труда.
Джек понимал и не настаивал. Он вообще жил в заблуждении, что «настоящий мужчина» должен зарабатывать больше своей женщины и содержать все ее капризы. И Кейн никак не могла объяснить ему, что для нее это вообще не имело значения. Ей не нужно было, чтобы он хватался за любую работу, брал заказы на починку десятками и неделями над ними выматывался, или еще хуже: брался за работу грузчика, которую терпеть не мог. И ради чего? Чтобы в результате приносить в дом не меньше, чем Кейн?
Ее работа не отнимала столько сил и времени, сколько его. Просто оплачивалась лучше.
Но все попытки объяснить это Джеку разбивались о простое и безусловное: «Я это не для тебя делаю. Просто иначе перестану чувствовать себя мужиком. А две бабы в доме – это кошмар».
Ему нравилось покупать Кейн вещи: платья, которые потом неизбежно отправлялись в ее старую квартиру, потому что были откровенно ужасны и совершенно не нужны. Трех одеяний мастрессы – двух повседневных и одного парадного – Кейн хватало на работе, а дома она любила носить одежду Джека: старые растянутые кофты с дырками, которые он очень любил с нее снимать. И на самом деле больше всего ему нравилось видеть ее именно такой – домашней, расслабленной и своей. В идеале – вообще без одежды.
Жизнь текла спокойно и счастливо, со своими маленькими неурядицами и спорами, и она нравилась Кейн именно этим.
Каждые выходные – иногда чаще – Кейн с Реннаром отправлялась к Узлу Земли, в сиянии которого, если присмотреться, угадывался крылатый силуэт Эрики, и мир превращался в архетипы и силы. Изнанка проступала наружу, звала сладким голосом сирены: «Останься, останься с нами». Она была прекрасная и пронзительно настоящая, и Кейн всякий раз находила в себе силы вернуться, потому что то, что ждало ее в крохотной квартирке Джека, было таким же настоящим и таким же искренним.
Как будто их собственный, неназываемый, совершенно бытовой архетип.
Кейн смотрела в окно, грела руки о чашку с чаем, ждала Джека и была в тот момент мастрессой именно этого бытового архетипа.
Ей хотелось улыбаться.
Звонок в дверь застал ее врасплох. Джек никогда не звонил: у него были ключи, или же, если руки были заняты, он стучал в дверь ногой.
Изредка приходили его знакомые – могли принести деньги, которые одалживали раньше, или поломанный медиатор с просьбой починить.
Кейн пошла открывать. Холодные половицы тихо поскрипывали от ее шагов.
– Здравствуйте, госпожа Анна.
Человек, который ждал ее по ту сторону двери, не имел к Джеку никакого отношения.
Эдвард – дворецкий семьи Кейнов – стоял, небрежно опершись на трость с серебристым набалдашником, и казался совершенно неуместным в трущобах.
– Добрый день, – она поклонилась ему на университетский манер.
Казалось странным, что он не пришел в Университет, если хотел поговорить с ней.
Эдвард смотрел, не мигая, спокойным равнодушным взглядом. Раньше, когда она была ребенком, Кейн боялась этого взгляда. Теперь он вызывал только затаенное глухое раздражение – Эдвард не имел никакого права так на нее смотреть. И она ничего не была ему должна.
– Зачем вы здесь? – Кейн посторонилась, пропуская его внутрь, и он помедлил на пороге, прежде чем пройти.