Ольга Куранова – Нулевой Архетип (страница 80)

– Горевать.

Точка смещения легла в ладонь знакомой, округлой тяжестью, и мираж проступил сквозь поверхность предметов.

Кейн зачерпнула его потоком, исполинской волной – погребальной песней, последним подарком – и он хлынул на надгробие, на сад, на платформу вокруг. Расцветали на темных влажных ветках упрямые северные цветы, которые так любила Линнел когда-то, и их лепестки летели вверх, в небо. Они выступали из тумана, оживали последним воспоминанием, последней данью.

Оказывается, это было возможно – плакать спиритом, плакать миражом, ронять образы, как слезы.

Смотри, Линнел.

Смотри, ты же так любила эти цветы.

Наши цветы.

Маленькие, упрямые, отчаянно живые цветы.

Атрес притянул Кейн к себе, набросил свой китель ей на плечи. И сказал:

– Плачьте. Плачьте, вам станет легче.

Кейн вцепилась в его рубашку на груди, уткнулась лицом и разрыдалась.

Через три дня, после того, как Кейн очнулась, Атрес улетел в Цитадель – необходимо было отвести «Сильверну» на ремонтную верфь – и не было смысла оставаться на «Трели» дальше. Восстановление платформы шло своим чередом, медленно и постепенно она оживала.

Красные ленты на окнах в знак траура да обилие людей в черной одежде – больше ничто не напоминало о смерти Линнел.

Кейн чувствовала себя лишней, посторонней. Жизнь окружающих шла вперед, но ее – после безумных дней под Грандвейв – взяла передышку.

Иногда ей снился первоначальный архетип, она тянула к нему руки, но он утекал сквозь пальцы. После этих снов она просыпалась в слезах, зажав точку смещения в ладони. Звук миража накатывал волной, и Кейн заставляла себя убрать спирит.

Она не жалела – ни о том, что отправилась под Грандвейв, ни о том, что вернулась, ни даже о том, что больше не чувствовала себя прежней.

Не жалела, но все равно вспоминала: чаще всего именно звук, песнь Земли и голос истинного архетипа.

Эрику.

Джека.

Перед тем, как Атрес улетел, Кейн спросила у него:

– Как думаете, она счастлива? Там, в схеме Земли.

Он ответил ей сразу, спокойно и взвешенно, как будто давно знал ответ, свыкся с ним и считал очевидным:

– Она на своем месте. Думаю, это намного важнее.

– А вы? – спросила Кейн. Почему-то ей было важно услышать ответ.

– А я на своем.

Он ей нравился – нравилась его сдержанность, его спокойствие и уверенность. Нравилось, что с ним было легко.

Они знали друг друга совсем недолго, и все же Атрес не был Кейн чужим.

– Что вы будете делать дальше, Алан?

Он равнодушно пожал плечами:

– Починю «Сильверну», продолжу летать. Может быть, женюсь, – потом он неожиданно замолчал и добавил, – если у меня будет дочь, я назову ее Эрикой.

Почему-то именно в тот момент Кейн почувствовала, что Атрес тоже оставил что-то у Узла Земли. Тоже вернулся другим.

– Вы сделаете какую-то женщину очень счастливой, – сказала она.

– Едва ли. Но я сделаю ее богатой.

Кейн не удержалась и рассмеялась, Атрес улыбнулся ей в ответ – едва заметно, одними уголками губ.

Она проводила его до трапа «Сильверны» – корабль отчаливал утром, было ясно, и вопреки всему пахло весной.

– Вы вернетесь в Университет? – спросил Атрес, застыв на краю причала, и настал черед Кейн пожимать плечами:

– Не знаю, наверное. Скорее всего. Может быть, займусь независимыми исследованиями или даже производством простейших медиаторов. Я же мастресса, мне не так сложно найти работу.

– Найдите Реннара. Возможно, ему есть, что вам предложить.

Атрес улетел, а Кейн еще долго стояла на причале, глядя «Сильверне» вслед. Серебристый силуэт небесного корабля таял вдали, медленно вращались винты, и где-то внизу под «Трелью» плыли облака Грандвейв.

Кейн дышала ветром, смотрела вдаль и думала, что, возможно, Атрес прав.

Ей хотелось поговорить с Реннаром, получить ответы на свои вопросы – теперь, когда она больше не видела в нем угрозы. И какая-то ее часть надеялась вопреки всему еще раз увидеть Джека, рискнуть заговорить с ним, просто так и ни о чем. Снова не понять какую-нибудь глупую и пошлую шутку.

Кейн хотела бы улететь в Цитадель сразу, но ей пришлось задержаться на «Трели» еще на неделю: сначала доктор Лейбер настоял на медицинском обследовании, потом на платформу прилетел инспектор Тольди.

Он спрашивал Кейн о Стерлинге, о схеме Земли и о том, что произошло под Грандвейв.

Кейн отвечала – лгала, разумеется, но у Тольди все равно не было ни одного способа проверить ее слова, и она знала, что при необходимости Атрес подтвердил бы ее версию.

О том, что на самом деле случилось со Стерлингом, теперь знали только Кейн и, возможно, Джек.

У Стерлинга остались родственники в Цитадели, которые, наверное, вопреки всему ждали его возвращения.

Кейн хотела написать им – хотя бы анонимно – рассказать правду, но сделать этого с «Трели» было невозможно.

Вынужденное ожидание и невозможность улететь изматывали.

Кейн старалась больше гулять, поднималась на верхние ярусы, туда, где располагались сады. Она подолгу стояла у ограждения, глядя на силуэты опорных дирижаблей внизу, и вспоминала детство.

Иногда она плакала, иногда улыбалась. И, несмотря ни на что, чувствовала, что теперь все будет хорошо.

С Мери она столкнулась накануне отлета, в розовом саду на одной из боковых тропинок.

Дочь Линнел казалась усталой, неестественно бледной, и Кейн было перед ней стыдно – отчаянно, болезненно стыдно за свои слова перед отлетом.

«Скажи маме, когда она очнется…»

Стыдно за свое «когда» вместо «если», как будто она дала Мери обещание.

Солгала.

Кейн хотелось спросить ее: как ты? Но это было бы глупо и совершенно бессмысленно.

Они были чужими друг другу. Соболезнования Кейн все равно ничего для Мери не значили.

Сколько бы Кейн ни вглядывалась, она даже не видела в ней ничего от Линнел. Ни единой общей черты.

Молчание, повисшее в стылом осеннем воздухе, было неловким, тяжелым. Кейн подбирала слова и все равно в результате не придумала ничего лучше, чем просто сказать:

– Здравствуй.

– Здравствуйте, госпожа Анна.

Кейн одернула манжет платья, просто чтобы чем-то занять руки и не зная, что сказать дальше:

– Мне очень жаль, что так получилось, – слова вышли неловкими, скомканными, и от них что-то фантомно заныло в груди.

– Мне жаль, что вы так и не увиделись с мамой, – отозвалась Мери после непродолжительного молчания.

Кейн сглотнула горечь в горле и вытолкнула сквозь нее слова: