Ольга Куранова – Нулевой Архетип (страница 60)

А потом все закончилось.

Когда Эрике было пять, она придумала ему имя – Арлекин.

Папа всегда носил его с собой – медальон с картинкой шута на крышке. Ме-ди-а-тор.

Ей никогда не нравилось это слово, и она придумала свое.

Арлекин помогал папе создавать чудеса – красивые цветные искры, светящиеся шары и бабочек. Когда ей было пять, Эрике очень нравились бабочки.

Эрике нравилось за ними смотреть. Она приходила на цирковую арену после представления, и те появлялись, словно сами по себе. Кружили под куполом цирка.

Она знала, что их создал Арлекин.

Когда тебе пять, ты готов поверить во что угодно. В то, что в медальоне с фигуркой шута на крышке живет добрый дух, который способен творить чудеса.

Что вот это счастье – простое и нелепое, как бабочки-миражи под куполом цирка – будет вечным.

Правда, папа?

Миражи не живут долго. Они однодневки.

В конечном итоге, реальность всегда брала свое. Вырывала с мясом. Ампутировала под анестезией.

Папа превращался в схематика несколько лет. Все это время Эрика была рядом. Она хорошо рассмотрела процесс.

Он начался не в тот момент, когда мастресса Анна – глупая, слишком прямолинейная и правильная мастресса Анна – сообщила Вольфгану Хаузеру диагноз.

Он начался давным-давно, когда папа стоял за кулисами, смотрел на свою дочь на арене цирка, создавал для нее бабочек и хотел быть тем самым Арлекином, который способен на чудеса.

Он начался давным-давно на старой цирковой арене и закончился не в Лесу Клинков. Он закончился, когда наивная дурочка Эрика привела своего отца к Узлу Земли.

Там было слишком ярко для миражей.

Узел выжег все лишнее и то, что осталось потом – только убрать за собой.

На то, чтобы сделать это ушло три года.

Прости, пап. Нужно было прийти раньше.

Лес был огромен, и он запомнил последнее желание Вольфгана Хаузера – не умирать одному.

«Помоги мне, Эрика».

«Я голоден».

«Холодно».

Чего ты хочешь, пап?

Но все гибриды хотели одного и того же. Быть с кем-то связанными, прорасти дальше в кого-то еще и больше никогда не оставаться одному.

Смешно, но, наверное, в этом они были человечнее, чем настоящие живые люди.

Эрика не чувствовала себя одинокой. В ее теле, под ее кожей, на Изнанке жил архетип – огромный, как океан, бездонный и темный. Настоящий.

Он выступал сквозь поры и смывал все лишнее – сожаления, ошибки. Человечность.

Вот все и закончилось, да, пап?

Задолго до того, как Лес и все, что осталось от Вольфгана Хаузера исчезло, смытое океанской волной, Эрика уже знала, что не вернется.

Ни на цирковую арену, ни наверх в Цитадель.

Когда Лес умер, Атрес почувствовал это всем телом – хлопок, как резонанс, ввинтился в уши, отдался внутри. В какой-то момент Атресу показалось, что он потерял сознание – в глазах потемнело, и он полностью перестал чувствовать что бы то ни было. А потом, сквозь абсолютную тишину, едва слышно, но потом все отчетливее, потекла песнь Земли.

В глазах прояснилось, и Атрес увидел, что зал опустел: только немногие спирит-потоки, которые еще оставались от Леса – тонкие, мертвые побеги, осколки аномалии – все еще вились узором по тому, что осталось от стен. Некоторые обломки так и зависли в воздухе, архетип времени все еще держал их.

Эрика стояла, запрокинув голову вверх, закрыв глаза, и волосы у нее были абсолютно белые, седые.

Она казалась старше, намного старше своих лет.

– Нам нужно уходить, – сказал Атрес.

Смех Эрики, который прошелся шелестом по углам, был тихим, выхолощенным и ненастоящим. Он был такой же иллюзией, как те, которыми она укрывала себя раньше.

– Не волнуйтесь, я никогда не исчезаю с представления, не доработав до конца.

Он положил ей руку на плечо, потянул в сторону выхода. Плечо наощупь было ледяным.

Эрика пошла сама – даже после такого выброса спирита, ее истощение оказалось не сильным. Архетип под ее кожей все еще звучал достаточно отчетливо.

Снаружи спирита почти не осталось, «клинки» исчезли, и только несколько осколков облачками висели вокруг.

– А вы рисковали, используя свой медиатор, – вдруг сказала Эрика. – Разве вам не говорили, что чем чаще используешь, тем глубже он прорастает?

– Я знаю.

– Но вы все равно решились, спасая меня.

– Я спасал не только вашу жизнь.

Хотя Атрес, безусловно, мог бы уйти один – практически в любой ситуации.

Эрика повернулась к нему. Взгляд у нее был пустой, абсолютно нечитаемый:

– Но вы ее спасли, – потом она растянула губы в улыбке и добавила. – Пойдемте, давайте попробуем спасти вашу.

Атрес прислушался к звучанию спирита вокруг. Он не слышал ничего постороннего – только Эрику, Грандвейв и схему Земли. И это само по себе было странно – гибридов наверняка должно было привлечь исчезновение Леса.

Атрес не стал об этом говорить – не видел смысла озвучивать то, что Эрика понимала и сама.

Он сказал только:

– Давайте попробуем.

В последствии, оглядываясь назад, Кейн думала о том, что им с Джеком просто повезло. Среди разгромленных шлюпок осталось несколько фрагментов схем: небольших, но сравнительно стабильных. Собрать из них управляющую систему для шлюпки было проще, чем создавать все с нуля.

От использования архетипа кружилась голова, и несколько раз Кейн казалось, что она вот-вот потеряет контроль над спиритом. Что весь рисунок развалится.

Джек был рядом, и его присутствие успокаивало.

Кейн работала медленно, намного медленнее, чем обычно, и результат получился хуже, чем у самой отстающей студентки, но, в конце концов, шлюпка все-таки взлетела.

Путь для нее сквозь облако спирита, которое окружало корабль, прокладывал Джек, и его рука совсем потускнела.

Должно быть, такой расход спирита действительно сокращал его срок жизни.

Мысль об этом неприятно царапала изнутри.

Кейн ожидала, что после создания схемы окажется полностью вымотанной, но пока Джек расчищал им выход наружу, неожиданно почувствовала себя лучше.

Новый архетип, который пришел на смену Миражу, казался естественнее, истощение после него переживалось легче, и прийти в себя после повторного использования оказалось проще.

Точка смещения теперь полностью трансформировалась и всегда мелькала в пределах досягаемости. Казалось, что новый архетип сам хотел проявлять себя, и Кейн была для него дверью. Теперь она всегда, пусть и на пределе слышимости, разбирала звучание спирита.

Шлюпка, которую Джек починил, казалась такой же неказистой, как и собранная для нее схема – залатанная листами металла, с погнутыми бортами и без одного винта, но в воздухе она, как ни странно, держалась довольно ровно.

Джек сидел ближе к носовой части, глядел вперед, пока шлюпка медленно выплывала наружу. Кейн смотрела на его профиль и заставляла себя думать о Линнел, об Атресе. О том, с чего вообще началось все это путешествие.