Ольга Кромер – Кто наблюдает ветер (страница 4)

После работы Марго поехала на базар, купила сухофруктов, яблок, купила курицу и немного свежей моркови, вернулась домой, сварила матери бульон, сварила компот и отвезла в больницу. Вернувшись домой, долго начищала кухню, проверяла тетради, готовилась к урокам и только за полночь призналась себе, что делает это не потому, что надо, а потому, что за делами меньше ощущается тупая тягучая тяжесть в душе, не оставлявшая ее со вчерашнего вечера.

Встав из-за стола, она прошла на материну половину, включила свет, открыла дверцу шкафа и долго смотрела в зеркало. Ничего не изменилось, из зеркала глядела на нее все та же высокая, худая, длинношеяя и большеглазая Марго. С чувством разочарования и облегчения одновременно она закрыла шкаф, вернулась на свою половину и снова ворочалась всю ночь в мутной полудреме, когда спишь, и видишь сон, и понимаешь, что это сон, но все равно пугаешься и никак не можешь проснуться.

Под утро она вынырнула из вязкой дремы, побежала на кухню варить свежую порцию бульона, чтобы сразу после школы поехать в больницу. Пока варила, размышляла о том, что такое «мать». Мать ее вырастила, протащила свозь детские болезни и подростковые бунты, сквозь первые соблазны и первые ожоги взрослой жизни. Они очень разные, конечно, совсем другие, и дело тут не в том, что Марго двадцать пять, а матери пятьдесят семь, и не в том, что у Марго образование, а у матери нет, и даже не в том, что Марго выросла после войны и в семье, а мать – до войны и в детдоме. Просто у них разное зрение, разный слух, разный вкус. Всегда были, с тех пор как Марго себя помнит, с тех пор как мать читала ей сказки, а Марго просила «Незнайку» и «Изумрудный город», виденные у соседской девочки. Но иногда и родные дети идут не в родителей. Может, и полная женщина с печальными глазами тоже не стала бы Марго близкой, а была бы просто мамой, которая просто есть. А длиннолицый лопоухий человек был бы просто папой, который покупает вещи, ругает за плохие оценки, переживает, когда болеешь, и совсем-совсем не понимает, как и чем ты живешь.

Интересно, где была она сама, Марго, Рина, когда родителей сбила машина. Вряд ли с ними, потому что она ничего не помнит, а такое даже двухлетний ребенок запомнил бы. Два года – это не так мало, почему же осталось у нее одно-единственное воспоминание: железная кровать, высокий голос, непонятный язык. И как так может быть, что никого у этих Рихтеров не было, ни родителей, ни братьев-сестер, ни дядьев с тетками, никого. Или были, но не захотели, не решились брать в семью на долгие годы лишний рот? Или дело в Рихтерах, в том, что именно их ребенка брать никто не хотел? Но мать же сказала: искали, не нашли.

В школу она пришла за полчаса до уроков, прошла по длинному широкому коридору, непривычно пустому и тихому, дошла до библиотеки, своего любимого школьного места. В библиотеках ей нравилось все: и полки от пола до потолка, и тишина, нарушаемая только редким шепотом или шуршанием страниц, и древесно-сливочный запах новых книг, и миндально-травяной, немного дымный и прогорклый запах книг старых, и сидящие над книгами люди с лицами, опрокинутыми в другие миры и другие времена. В библиотеке она мечтала работать. В газете или в библиотеке. А в итоге оказалась в школе, и винить в этом было некого, только себя саму, свой скверный характер и длинный язык. Марго вздохнула, потерла ладонью подбородок, отгоняя неприятные мысли, открыла дверь. Старая библиотекарша Нонна Семеновна сидела в углу у окна, что-то писала на карточках четким изящным почерком, давним предметом зависти Марго и не только Марго.

– Добрый день, Нонна Семеновна, – поздоровалась Марго. – Мне нужна энциклопедия.

Библиотекарша глянула неодобрительно поверх очков. Марго она уважала, с первой встречи распознав в ней такого же запойного книгочея. Но энциклопедия – украшение и гордость библиотеки, подаренные шефами темно-красные тома в твердых коленкоровых переплетах с золотым тиснением на корешках. Двадцать томов, с которых Нонна Семеновна каждое утро смахивала пыль специальной кисточкой. Бросив быстрый взгляд на застекленный шкаф, на ровный кирпичный строй, она сказала со слабой надеждой:

– Еще не все тома пришли. Есть только до «С».

– А мне и надо до «С», – жизнерадостно объявила Марго.

– Домой? – спросила Нонна Семеновна со вздохом.

– Нет-нет, я только в кабинет возьму, посмотрю, а после уроков вам верну.

– Какой том? – повеселев, уточнила библиотекарша и собралась было вставать со старого потертого кресла, но Марго уже открыла шкаф.

Нужный том стоял в самой середине, Евклид – Ибсен. Под пристальным взглядом библиотекарши Марго слегка раздвинула плотно стоящие книжные кирпичи, двумя пальцами, как щипцами, ухватила девятый том и потянула – так, как положено, с боков, а не за корешок. Нонна Семеновна вернулась к своим карточкам, Марго села на стул, спиной к библиотекарше, раскрыла книгу, быстро перелистала, ища написанное курсивом. Ссылок было много, но большей частью на тот же том. Марго закрыла книгу, повернулась к библиотекарше, спросила вкрадчиво:

– А если я не успею все переписать, можно домой взять, Нонна Семеновна? Вы же знаете, я очень аккуратно обращаюсь, я его в кальку оберну, у меня калька есть дома.

Библиотекарша снова вздохнула, посмотрела внимательно на Марго, словно ища формальный повод для отказа, – Марго незаметно нащупала шов на юбке, проверяя, что он на месте, – и нехотя потянула к себе пухлый формуляр, с желтой наклейкой «учитель». Прижав к груди драгоценный том, Марго быстро выскользнула из библиотеки, прежде чем Нонна Семеновна передумает.

Завернув энциклопедию в старую газету, Марго спрятала ее в сумку и отправилась в класс. Первым по расписанию шел 7 «В», трудный класс, и говорить с ними надо было о фадеевской «Молодой гвардии», нелюбимой с детства за деревянность конструкции, за неестественно-возвышенные, на грани истерики, описания чувств.

В пустом классе она открыла окно, села на подоконник, подставляя затылок косому, взбалмошному весеннему ветру, оглядела ровные ряды столов, готовясь рассказывать одним детям о мученической смерти других, желторотых мальчишек и девчонок, вообразивших себя героями.

Прозвенел звонок, она спрыгнула с подоконника и открыла дверь в класс. В дверь посыпались, шумя и толкаясь, однообразно черно-коричневые девочки и немного более разноцветные серо-синие мальчики, разбежались по классу, расселись по местам и выжидающе уставились на Марго.

– Дежурный, кто отсутствует? – спросила Марго.

Урок начался, и все чувства и мысли, с ним не связанные, она усилием воли отодвинула в сторону, убрала на потом.

III

Домой она вернулась поздно, сняла мокрый плащ, поставила чайник, села в угол на любимый матерью высокий стул. День был долгий, сумасшедший, и больница была самой трудной его частью. Мать все время порывалась заплакать, а плакать было нельзя, даже всхлипывать было нельзя, только неподвижно лежать на спине. Марго пыталась ее накормить, мать отказывалась, черносливину, угрозами и уговорами вложенную в рот, так и не проглотила, держала за щекой, сделавшись похожей на бурундука из детской книжки. Глядя в потолок незабинтованным глазом, повторяла, что Марго при себе не держит, что поймет и простит, если та захочет уйти. Марго в ответ твердила, что ничего не изменилось, никуда она уходить не собирается, а мать – это та, которая вырастила, а не та, которая родила. Повторяя эту фразу как заклинание, она каждый раз чувствовала легкий укол совести, некую мимолетную вину перед полной женщиной с печальными глазами, хоть и не решалась называть ее матерью даже в мыслях, даже про себя. Когда медсестра вошла в палату и объявила, что приемные часы закончились, Марго вздохнула с облегчением, но, боясь, что мать почувствует это облегчение, просидела еще минут десять, пока та же драконовского вида медсестра не принялась снова грозить милицией.

Вчерашний парень тоже был здесь, сидел возле своей то ли молодой бабушки, то ли старой мамы. Марго он лишь кивнул коротко, когда вошел, и больше в ее сторону не смотрел, и она решила, что он неглуп, лучший способ пробудить ее благосклонное внимание – это оставить ее в покое. А если он просто потерял к ней интерес – тем лучше, ей сейчас не до новых знакомств.

Почему она обрадовалась, когда вышла на больничное крыльцо и заметила, что он сидит на перилах, Марго и сама не поняла и очень на себя рассердилась. А рассердившись, раскрыла зонтик и шагнула с крыльца в дождь.

– Я на машине, – сказал парень, спрыгивая с перил.

Марго усмехнулась, он быстро добавил:

– Не моя, друг дал, я думал, бабушку сегодня отпустят, а ее не отпустили.

Марго хотела спросить почему, но передумала.

– Меня зовут Глеб, – сказал он. – До свидания, Рита.

Теперь ей ничего не оставалось, кроме как уйти, и она ушла, благо дождь был несильный. Интересно, как он узнал ее имя. Наверняка мать говорила с его бабушкой, жаловалась на Марго, что никак не устроит себе жизнь, а такой человек хороший сватался. Марго вспомнила, что хорошего человека больше в ее жизни нет, вспомнила, что никого нет, и на всякий случай зашла в продуктовый, достала из потайного отделения кошелька трешку, заначенную на случай всплывания утопленников, как она называла про себя такие настроения, и купила портвейн «Агдам», сырок «Дружба» и городскую булку.