Ольга Кромер – Кто наблюдает ветер (страница 3)

Марго готовить не любила. Сама мысль тратить часы на то, что будет съедено за несколько минут, казалась ей странной, и, когда мать уезжала, в санаторий или с подругой на теплоходе по Волге, Марго завтракала и ужинала бутербродами. А обедала в школьном буфете.

Мать сердилась, замораживала ей впрок пельмени и блинчики с мясом, подсовывала брошюру общества «Знание» о пользе горячей пищи. Марго отшучивалась, напоминала матери, что никто в природе не ест горячего, только люди. Мать теряла терпение, начинала кричать, что Марго себя в гроб вгонит, Марго тоже сердилась, хлопала дверью, пару дней они не разговаривали, потом успокаивались, забывали. Но большей частью жили они дружно, мать в своем углу, Марго в своем, встречаясь только за ужином, поскольку любому завтраку Марго предпочитала лишние двадцать минут сна.

Пять лет назад мать вдруг позвала соседа дядю Колю, вручила ему тридцать рублей и три бутылки водки, и за два дня он воздвиг посреди комнаты стенку. Теперь у каждой из них была своя комната. У матери – побольше, но проходная, с диваном, круглым обеденным столом и телевизором, а у Марго – поменьше, зато совсем отдельная, с окном, выходящим на куцый палисадник, материными стараниями превращенный в цветник, с письменным столом, накрытым толстым защитным стеклом, с венским гнутым стулом, подобранным на помойке, заново перетянутым и покрытым лаком. Был еще шкаф-солдатик и скрипучее раскладное кресло, которое давно уже не складывалось, а так и стояло кроватью, покрытое старым потертым пледом, когда-то ярко клетчатым, а нынче однообразно серым с едва различимыми бордовыми полосками.

Сбросив сапоги, Марго стащила мокрые колготки, открыла окно в дождь, плюхнулась на кресло и закурила – мать вернется через десять дней, все выветрится.

Рина Самуиловна Рихтер. Она повторила вслух, сначала тихо и быстро, потом громко и медленно, примеряя, прицениваясь. Дурацкое имя, Рина, Рина-балерина. В шесть лет, в подготовительной детсадовской группе мать отвела Марго в балетный кружок. Очень пожилая и очень худая женщина, пропахшая табаком, долго мяла и крутила Марго, словно пластилин, потом сказала, что гибкости маловато. Мать расстроилась, почти все ее знакомые отдавали на балет кто дочек, а кто уже и внучек, а Марго обрадовалась. Ей совсем не хотелось высоко задирать ноги и застывать в нелепых позах под скучную музыку, и балетная юбочка-пачка вовсе не казалась ей красивой. Лазить по деревьям, искать клады и стрелять из самодельных луков за сараями нравилось ей гораздо больше.

Из балетного кружка ее выгнали после третьего занятия, из кружка «Умелые руки» уже на втором, когда она наклеила вырезанные из картона серп и молот не на самодельную открытку к 7 Ноября, а на стул учительницы. В третьем классе мать сдалась и записала ее в туристско-краеведческую секцию Дома пионеров. Краеведы ходили в походы, учились ориентироваться по компасу и без, составляли определители местных птиц и растений, и четыре года Марго была счастлива, тем более что Ленка Синельникова, лучшая ее подружка, тоже ходила в секцию.

В восьмом классе после зимних каникул в классе появился новенький. Вошел он перед самым звонком, постоял на пороге, внимательно разглядывая класс. Ленка болела, рядом с Марго было свободное место, еще одно свободное было на камчатке рядом с Вовкой Алтухиным по прозвищу Тухлый, игравшим сразу две главных роли в ежедневном классном спектакле: злодея и клоуна. Марго тоже невольно глянула на Тухлого: Вовка протянул шнурок сквозь лямку школьного фартука сидевшей перед ним Инги Гоберидзе и теперь привязывал шнурок к спинке парты, пока Гоберидзе разглядывала себя в крошечное зеркальце, спрятанное в ладони.

Заметив взгляд Марго, он погрозил ей кулаком и затянул узел покрепче. Новенький развернулся, прошел между рядами и уселся рядом с Марго. Марго не возражала – было любопытно, что за птица этот новенький, а когда Ленка вернется, всегда можно отправить его к Тухлому на камчатку.

Вошла Мария Васильевна, учительница литературы, как всегда ровно со звонком; села за стол, как всегда ровно в ту секунду, когда звонок замолчал. Класс затих, с Марией Васильевной, их классной руководительницей, лучше было не ссориться.

– У нас новенький, – объявила Мария Васильевна. – Борис, встань, пожалуйста, представься, кратко расскажи о себе.

Новенький поднялся, откашлялся, заговорил:

– Честь имею представиться: Дрейден Борис Яковлевич. Родился я в стенах древнего Пскова, на берегах реки Великой, в тех местах, где батюшка мой имел в те годы счастие служить по земельному ведомству. О времени раннего детства моего ничего сказать не имею, ибо не случалось со мною ничего особливого. Когда исполнилось мне семь годов, батюшку перевели в город Омск, и первые плоды с древа познания вкусил я в сем славном городе. Едва достиг я отрочества, как вознамерились досточтимые родители мои дать мне приличное образование, по какому поводу выхлопотал батюшка мой перевод из Сибири в Корачев.

Он сделал короткую паузу, чтобы перевести дыхание. Кто-то неуверенно хихикнул. Мария Васильевна сказала резко:

– Достаточно, Борис.

Новенький сел, не дожидаясь разрешения. Класс зашумел, ребята перешептывались, многие смеялись, несколько человек привстали, чтобы получше разглядеть его.

Мария Васильевна постучала указкой по столу, сказала:

– Спасибо, Боря, за эту интересную стилизацию. Судя по ней, литература входит в число твоих любимых предметов.

Говорила она негромко, мягко, и класс мгновенно притих: все знали по опыту, что ничего хорошего такая мягкость не сулила. Новенький пожал, не вставая, прямыми острыми плечами. Классная нахмурилась, заметила все так же негромко, но уже с привычной сталью в голосе:

– У нас в школе принято вставать, когда к тебе обращается учитель.

Новенький встал, высокий, худой, неуклюжий. Мария Васильевна разглядывала его особым сверлящим взглядом. Говорили, что ни один ученик за ее сорокалетнюю карьеру не мог его выдержать. Новенький смотрел в парту, но страха в нем не чувствовалось, скорее скука.

– Садись, Дрейден, – велела классная. – Начинаем новую тему, творчество Николая Алексеевича Некрасова.

На переменке мальчишки обступили Ритину с Борькой парту, но заговорить никто не решался, просто стояли и смотрели. Последним подбежал Тухлый, увернулся от Гоберидзе, отвязавшейся наконец от парты, потребовал с разбега:

– Эй ты, Дребедень, трави дальше.

– Моя фамилия Дрейден, – сказал новенький.

– Трави, трави, – велел Тухлый и прикрыл огромной лапищей башку, по которой, взобравшись на соседнею парту, молотила учебником Гоберидзе.

– Травить? – повторил новенький, и Рита, сидевшая рядом, почувствовала, как он странно напрягся, словно окостенел.

Тухлый кивнул.

– Пожалуйста, – сказал новенький.

Вспоминая, что было дальше, Марго всегда краснела. Такого ядреного отборного мата она не слышала даже от соседа дяди Феди, прошедшего войну боцманом на Северном флоте. Девчонки вылетели из класса еще до того, как Борька закрыл рот, и даже часть мальчишек отступили на шаг. Рита уйти не могла, слишком плотно ребята окружали парту, она сидела, спрятав горящее лицо в ладонях, с трудом сдерживая нервный, почти истерический смех.

– Зачет, – уважительно протянул Тухлый.

Новенький улыбнулся, но ничего не ответил.

Так появился в Ритиной жизни Борька. Сначала Борька, потом его веселые, добрые родители, потом его удивительная бабушка Эсфирь Соломоновна и вся его смешная, шумная, дружная семья. Вместе с ними появились книги, много разных книг, совершенно непохожих на те, что она читала раньше. К туризму она остыла, литература сделалась ее любимым предметом. Первые свои рассказы она сочиняла вместе с Борькой, и первым ее читателем тоже был он, самым внимательным и терпеливым читателем.

Она провела ладонью по лицу, отгоняя воспоминания, вытащила из конверта свидетельство о рождении, вместе с ним выпал желтоватый мятый листок – справка об усыновлении. Гражданка Рихтер Рина Самуиловна, родившаяся… усыновлена с присвоением ей имени, отчества, фамилии… о чем произведена соответствующая запись. Так просто, так заурядно. Была девочка Рина, стала девочка Рита. Рина исчезла, можно о ней забыть. Она и забыла. Начисто, насовсем. «Рина Самуиловна Рихтер», – повторила Марго снова, громко и медленно. Имя было дурацким, старушечьим, отчество – абсолютно невыносимым, только фамилия почти не раздражала, можно было привыкнуть к такой фамилии. «Маргарита Алексеевна Бородина» звучало лучше, привычнее, удобней для уха. Можно было остаться Бородиной, сжечь старую картонную папку и забыть о ней. Или не сжигать, а просто убрать в самый дальний ящик стола и жить дальше. Так было проще всего, лучше всего, но она уже знала, что не сожжет, не уберет, не забудет. Не получится. Полная женщина с печальными глазами и длиннолицый лопоухий мужчина не отпустят ее.

После первого урока она побежала в учительскую – звонить в больницу. За короткую перемену не дозвонилась, бегала снова после второго, но только после третьего, на длинной перемене, дождалась ответа, что операция прошла благополучно, Бородина Антонина Петровна чувствует себя хорошо и можно передать ей передачу, а завтра, во второй половине дня – и навестить.