Ольга Кромер – Кто наблюдает ветер (страница 5)

Но теперь, в тепле и сухости дома, она передумала пить портвейн, отнесла бутылку в свой закуток и спрятала в письменном столе, за нижним ящиком, почему-то бывшим короче двух верхних. Мать не трогала ее вещей, только наводила порядок. Тут она не уступала, стояла кремнем, дважды в неделю протирала пыль, перетряхивала одеяла и подушки и мыла полы. Впрочем, теперь ей целый месяц нельзя мыть полы и вообще нагибаться, и Марго достала бутылку из тайника и сложила в ящик, мельком подумав, как бы отнеслись Рихтеры к ее желанию иногда распить бутылочку портвейна.

Вспомнив о Рихтерах, она достала из сумки завернутый в газету темно-красный кирпич энциклопедии, положила на стол, на всякий случай потерла руки об халат и открыла. Том сразу распахнулся на нужной странице, то ли как знак судьбы, то ли потому, что это была самая интересующая читателей тема.

«Евреи, – прочитала Марго, – общее этническое название народностей, исторически восходящих к древним евреям». Слова «древние евреи» не были выделены курсивом, что означало, что такой статьи в энциклопедии нет. Она почесала озадачено шею, перечитала еще раз.

«Евреи – общее этническое название народностей, исторически восходящих к древним евреям. Живут в различных странах общей экономической, общественно-политической и культурной жизнью с основным населением этих стран».

Получалось, что евреи – это такие люди, которые вроде бы живут как все, но все-таки не как все. Потому что их мельком упомянутые, затерянные в истории предки были другими. Какими именно другими, насколько другими, почему другими – было неясно.

Она достала из ящика зеленую общую тетрадь, куда записывала всякие интересные мысли, нашла чистую страницу, написала «древние евреи?» и принялась читать дальше.

«Верующие евреи в подавляющем большинстве исповедуют иудаизм».

Иудаизм был написан курсивом, но девятый том кончался статьей об Ибсене. Она записала в тетрадку: «Иудаизм?» Прочитав еще пару абзацев, она снова споткнулась, на фразе «миграция евреев была связана также с развитием торговли в странах Европы». Как связана, почему связана, статья не объясняла, но двумя строчками ниже утверждалось, что «во многих европейских странах существовали законы, ограничивающие евреев в правах и занятиях, в частности – в праве владения и пользования землей. Евреи не допускались в цехи и гильдии; конкуренция евреев с местными купцами и ремесленниками способствовала распространению антисемитизма». Антисемитизм тоже был выделен курсивом.

Марго отложила энциклопедию и задумалась. Потомки таинственных древних евреев явно чем-то досадили европейцам, иначе зачем было так сильно их ограничивать. Евреи – торгаши, это было расхожее мнение, хотя среди ее знакомых евреев ни один не работал в торговле, а были они как раз ремесленниками – врачами, учителями, инженерами. Но это здесь и сейчас, а что же случилось тогда? Она посмотрела в конец статьи, туда, где обычно указывался список литературы. Маркс, Энгельс, Ленин, две книги 1920-х годов, книга с таинственным названием «Гешихте фун идн Русланд»[2]. Последней шла книга 1971 года «Сионизм и антисемитизм», с пометкой «перевод с чешского», что тоже было странно. Она переписала в тетрадку название книги и автора и отправилась на кухню. Чайник давно остыл, она поставила его снова и, пока он закипал, сидела и думала, зачем ей это все надо, почему она чувствует такую неловкость перед Рихтерами, словно в том, что они умерли, а она жива, есть и ее, Марго, вина. Ничего не придумав, она напилась чаю и отправилась спать в надежде, что после двух бессонных ночей ей удастся наконец заснуть.

Четверг был свободным днем, и она провалялась в кровати до полдевятого, потом вскочила, наскоро позавтракала горбушкой вчерашней булки с чаем, нажарила из остатков булки гренок, разогрела вчерашний бульон, налила в термос и побежала в больницу – утренние приемные часы начинались в девять. Мать выглядела бодрее, чем вчера, хотя ни вставать, ни поворачиваться ей все еще не разрешали.

– Как спала? – спросила Марго, усевшись на краешек кровати и достав термос.

– Совсем почти не спала, – пожаловалась мать. – Ольге Петровне ночью плохо стало, она их зовет, кричит, кричит, а никто не идет. Всех нас перебудила, а встать-то нельзя никому, так мы лежим да орем хором. А как врач пришел, и вовсе не уснуть: свет включили, туда-сюда бегают, машинку какую-то прикатили на столике, на каталку ее перекладывают, а там все провода, провода, положить мешают. Цельный час возились, так и увезли, с машинкой с этой, а баллон дыхательный медсестра рядом тащит. Прямо жалко ее стало, тяжелый баллон-то, а еще бежать с ним надо.

– А потом?

– Что потом? После такого разве уснешь. Все лежала, думала, что такое с ней приключилось. Медсестру утром спрашиваю, как у Ольги Петровны дела, да они разве скажут. Которая помоложе, та все твердит, чтобы не расстраивалась, а та, что постарше, что тебя гоняет, просто зверюга какая-то, как рявкнула, мол, тебе что за дело, веришь ли, свет в глазу померк, думала, что и вовсе ослепла. Жалко мне ее, Ольгу Петровну-то. Вроде и никто мне, подумаешь, три дня в одной палате рядышком лежали, а жалко, хороший она человек.

– За три дня ты успела разглядеть?

– Ну что ты, – удивилась мать, – хорошего человека сразу видно.

Марго промолчала, открыла термос, достала ложку. Сегодня мать не капризничала, послушно открывала рот, и гренки уминала с видимым удовольствием. Марго кормила ее и думала, что Глеба вряд ли еще увидит, и почему-то было жаль, очень жаль, как бывает, когда в книжном магазине уводят из-под носа хорошую книгу.

Прочитав матери «Известия» с передовой до спортивных новостей, Марго попрощалась, не дожидаясь строгой медсестры, сославшись на непроверенные тетрадки, что было сущей правдой, и, уже собрав в сумку пустой термос, ложку и полотенце, уже встав и наклонившись поцеловать мать, спросила небрежно:

– Мам, а ты про этих, Рихтеров, больше ничего не знаешь?

– Ничего, – помедлив, ответила мать. – Совсем ничего. Леша все говорил, мол, поискать бы, а я не хотела, боялась, вдруг отнимут тебя.

– Ну и правильно, – легко сказала Марго, – зачем нам с тобой чужие люди. Ладно, пока, завтра я вечером приду.

Из больницы она отправилась на кладбище. Ехать было долго, но ей повезло, удалось сесть. После трех ночей почти без сна она тут же задремала, кладбище было конечной остановкой, кто-нибудь да разбудит.

У входа на кладбище на перевернутом ящике сидела бабушка, продавала крошечные аккуратные букетики ландышей. Марго отдала ей рубль из второй и последней заначенной трешки, взяла в руки букет, поднесла к лицу, втянула, зажмурившись любимый запах, одновременно теплый и прохладный, терпкий и сладковатый.

– Свежие, свежие, – сказала старушка. – Спозаранку набрала, да прямо из лесу сюда. Вон он, лес-то, недалеко. Тебе банку дать? Двадцать копеек банка, тебе за гривенник отдам. А воду из пожарного крану налей, только из углу, чтоб не видали тебя.

Подивившись старушкиной сообразительности, Марго дала ей десять копеек, взяла банку, вошла в полуоткрытые железные ворота, свернула налево, в старую часть. Могила была у стены, это она помнила и нашла ее быстро. Подняла с земли несколько прутиков, собрала их в подобие веника, смела накопившийся за зиму мусор, поставила банку с ландышами. Рядом торчал свежий пень, и угол могилы был засыпан свежими, не успевшими потемнеть опилками. Она вспомнила, что раньше между могилой и кладбищенской стеной росла ива. Сев на пень, прислушалась к себе – ничего не екало, не сжималось, не трепетало внутри. Голос крови не работал. Она еще раз осмотрела могилу. Низкая ограда, два каменных столбика-памятника, фотографии. Интересно, кто хоронил их, если не было родственников. Наверно, работа. Уж это мать должна была знать, где они работали.

С пня фотографии было не разглядеть, и она встала, шагнула за ограду, наклонилась. На фотографии отца, в самом низу, была какая-то надпись, черные буквы или обрезки букв поверх тоненькой белой полоски. Марго достала из сумки полотенце, бросила на землю, встала на колени, но сколько ни всматривалась, ничего разглядеть не смогла.

Она перечитала еще раз надписи на памятниках и вдруг поняла, что уже старше своих родителей. Что-то болезненно сжалось в ней, но тут же разжалось, как после щипка. Она поднялась и отправилась к входу, к мрачному низкому бетонному сараю с надписью «Дирекция». Дверь была открыта, она вошла в крохотный полутемный предбанник, в котором стояли три разномастных стула. На среднем стуле лежала потрепанная папка с приклеенной надписью «Образцы». Напротив была еще одна дверь с табличкой «Директор». Буквы таблички напоминали надписи на памятниках. За дверью слышались голоса. Марго села, подтянула к себе папку, полистала, подумала, что последнее, чего бы ей хотелось после смерти, – это быть придавленной тяжелой каменной плитой. А с другой стороны, если там, за гранью, ничего нет, то не все ли равно. Голоса продолжали бубнить, она подождала еще немного и решила постучать, просто чтобы знали, что она здесь и ждет. Но как только она поднялась со стула, дверь открылась и появился Глеб. Прошел мимо, не замечая Марго, налетел на стул, едва удержал равновесие. На крыльце остановился, озираясь недоуменно, словно не зная, куда идти и зачем. Марго постояла пару секунд, решая, что важнее, но тут из директорского кабинета выкатился пузатый румяный толстячок, никак, ну решительно никак не годившийся в кладбищенские директора, и спросил бодро-елейным голосом: