Ольга Козырева – Три дня после Рождества (страница 4)

Лейтенантам страшно хотелось курить, но стрельнуть у эксперта сигаретки и закурить в этой комнате означало увеличить число погибших ровно в два раза… Тем же сухим и безразличным голосом Денис Павлович продолжил:

– Не могу сейчас сказать, досталось гостю больше или нет, но умер он не от избиения, его задушили…хотя долго он бы не протянул, судя по следам на теле, у него многочисленные разрывы внутренних органов. Это же с какой силой надо лупить!

– Время?

– Часов десять назад, имейте ввиду, окно на распашку и в комнате температура к утру стала как на улице, камин-то погас…К вечеру точно скажу.

– Ты сказал «сначала было двое», что ты имел ввиду? Ещё кто-то появился?

– Не просто появился. На трупами поиздевался. Ты заметил, что обе жертвы без глаз, почти без глаз, – поправился эксперт. – Ковырялись в них часа через три-четыре после смерти, точнее позже.

– Стоп, – Костянко подавил непроизвольный рвотный рефлекс при воспоминании о лицах погибших. – Им глаза выбили не двое отморозков, а потом, что ли?

– Именно так. И не выбили, а вытащили и подожгли. Получилось не очень, мерзко. Расстройством психики кто-то страдает. И абсолютно точно этим изысканным делом занималась девушка – в одной глазнице ноготь накладной потеряла, – Каюров порылся в раскрытом чемоданчике, стоявшем на придиванном столике, и, вытащив пакетик, продемонстрировал находку. Маленький зелёный лепесточек с поблескивающим стразом-капелькой.

– Она одна была? – Герман так долго молчал, что вопрос он не столько задал, сколько прокаркал. Все присутствующие посмотрели на него с изумлением.

– Трудно сказать, скорее всего нет, отпечатков много, разобраться надо. Да и втихаря в одиночку на такие подвиги не идут, соратник нужен или, как минимум, зритель.

– Палыч, нам бы срочно это все уточнить, сам понимаешь, такая сволота по улицам ходит…

Каюров смотрел на Игоряшу и Герману показалось на минуту, что на них выплеснется ушат таких отборных ругательств, которые им никогда и нигде больше не услышать, но Денис Палыч молча пошёл на выход и лишь на терраске, не оборачиваясь, буркнул:

– В приоритете. Тебя тут барышня заждалась…

День первый. 7

7.

Младший сержант Франкузова вовсю хлюпала носом, то ли никак успокоиться не могла, то ли замёрзла их дожидаючись. Пока Костяныч возвращал девушку в дом, разводил огонь в камине, совершенно напрасно, кстати, Настя категорически отказалась сидеть на диванах, а стоять возле огня как-то глупо, не костёр же пионерский!, Герман, преодолевая не проходящую слабость и тошноту, навёл порядок на кухне – смыл сильной струёй горячей воды остатки блевотины в раковине и поставил греться чайник.

Настя с благодарностью приняла предложение переместиться в более тёплое и подходящее помещение, но пить растворимый кофе из чашек убитого старика....

– Нет, товарищ младший сержант, это не мародёрство и бегать нам за кофе я вам не позволю! Мы не какие-то посторонние люди, мы расследуем преступление и если бы Алексей Семёнович был жив, он бы сам нас давно чаем-кофием поил!

Игорь был так убедителен, что Анастасия безропотно села обратно на самодельный табурет, а Герман, порывшись в буфете, достал початую пачку печенья «К чаю».

– Давай, Настя, – обратился Костянко без всякого официоза. – Рассказывай, что ты про погибших знаешь. Родственники, знакомые, соседи, кто к нему ходил, с кем дружил, с кем ругался…

– Да я немного знаю, просто помню его как учителя, мой брат старший у него научился железяки разные паять. Мимо прохожу когда дежурю, загляну на минутку, он совсем один живёт, дочка замуж вышла в Польше. Раньше несколько раз в год приезжала, а сейчас…А гостя я совсем не знаю.

– Понятно, информации негусто. Тогда так, греемся этим горячим коричневым кипятком, – Игоряша приподнял чашку. – И идём по соседям. В любом случае опрос возможных свидетелей, хоть и рутина, но обязательное мероприятие…

– Угу, – кивнул Герман, – только мы ещё второй этаж не осмотрели.

– Твою ж....! Извини, Настя! Встали быстро!

По лестнице Юров поднимался первым и делал это так медленно и так осторожно, что старый друг, сослуживец и временный начальник не удержался и возмутился:

– Ты там сдох, что ли? Мне ж в восемь докладывать!

Юров поднялся ещё на пару ступенек. Его взору предстала площадка – полукруглое окно с остатками витража, узкий шкаф с открытыми полками, забитыми всякой всячиной, рядом два продавленных кресла и журнальный столик, брат-близнец того, что внизу…И длинное, от пола до потолка, деревянное панно из тонких белых планок с хаотично размещёнными фигурками-заготовками из дерева и выброшенными морем корягами, заботливо покрытыми лаком. Этакий арт-объект в стиле ИКЕА… «Матрёшка бы заценила», подумалось вдруг Герману.

На столике, аккуратно разложенные, его ожидали шапка и перчатки. То, что это его шапка и перчатки Герман мог поклясться прям здесь, на ступеньках. Эту шапку он сам нашёл на одном «норвежском» сайте, долго мучился, выбирая цвет, слишком весёленькие все были, не подходили его статусу. Остановился на бордовом, тоже на самый пацанский вариант, но шапка уж больно хороша была. В тонкий рубчик, непродуваемый флис внутри в тон, маленький белый лейбл с боку с надписью «КУСТО» и стилизованный кораблик.

Перчатки покупала жена, автомобильные, совсем тонкие и запредельно дорогие. Матрёшка называла их «негуляльные», на рыбьем меху перчатки, руки в них мёрзли. Зато строчка и кнопки точь-в-точь того же цвета, что и шапка, правда одна кнопка уже облезать начала с краю…

Всю обстановку и своё, так сказать, обмундирование лейтенант Юров увидел и осознал за полсекунды. Ещё несколько мгновений ушло на то, чтобы подавить всколыхнувшийся от пяток до макушки панический ужас. Его сильно замутило, и он вцепился в хлипкие перильца, чтобы не упасть.

– Докладать, говоришь? – Герман сам себе удивлялся, как спокойно все это произнёс. – Тогда давай разделимся, я тут пошуршу, а вы с товарищем младшим сержантом по соседям. Анастасия всех здесь знает, подскажет кто, где, да почём.

– Ладно, давай, только не задерживайся здесь. Отзвонись, как закончишь, мы тебе пару домиков оставим, а то ты скучноват сегодня. С людьми пообщаешься, взбодришься…Пойдёмте, Настя…

Распустив «павлиний хвост» Костняныч попытался помочь девушке спуститься с узкой лестнице и при этом не свалиться самому. Свесившись через перила Герман удостоверился, что они вышли из дома и ступил на площадку. Быстро спрятал шапку и перчатки за пазуху, а то не дай Бог из кармана торчать будут или, хуже того, выпадут. Друг его, может и лабрадор компанейский, но хватка у него волчья и с головой все в порядке. Точно вспомнит, что Юров плёлся по улице пряча руки в карманы и с красными отмороженными ушами.

Лейтенант плюхнулся в ближайшее кресло, обхватил голову руками и тихонечко завыл…

День первый. 8

Герман сидел, разглядывая панно, и ненавидел каждую прицепленную корягу, зная, что одна из них – вот эта, оранжевая с сохранившимися кусочками коры, изогнутая в виде свернувшейся змейки, – ручка двери в другое время, в полное дерьмо…

Он давно уже прекратил издавать какие-либо звуки, даже шевелиться перестал, сумел бы – перестал бы и дышать. В доме воцарились такое посмертное беззвучие, такая ледяная апатия, будто и дом, и каждая вещь в нём знали, что остались без хозяина и придётся существовать теперь самостоятельно, на свой страх и риск… Юрову на какое-то мгновение почудилось, что кресло, которое ненамеренно занял, тихонько выпихивает его, чтобы не мешал скорбеть, думать как жить дальше…

Сознание Германа словно раздвоилось. Это было совсем как показывают в кино – не обманывают. Одна часть, добропорядочная и кристально честная, сжалась в малюсенький комочек и вопила от ужаса необходимости срочно вызвать всю полицейскую бригаду обратно, в этот дом. Вторая побуждала его к активным действиям. Какой-нибудь доморощенный психолог назвал бы это базовым инстинктом самосохранения, но лейтенант Юров прекрасно осознавал как именно это называется. И с точки зрения людской морали, и в соответствии со статьями Уголовного Кодекса…

Прежде всего он ещё раз проверил надёжно ли спрятаны на груди шапка и перчатки. С трудом вытащил себя из продавленного кресла, оставляя чёткие, уж постарался!, следы на подлокотниках, смазав все возможные предыдущие. Порылся, не стесняясь, на полках, потеребил ручку фрамуги…постоял немного в раздумье и спустился на кухню. После долгих поисков, уже отчаявшись, нашёл два целлофановых пакета и большие перчатки, в которых погибший хозяин убирался иногда, видимо.

При воспоминании о жертвах и ночном происшествии его опять замутило – «все же маловато у него опыта в этом плане» – но он справился и довольно споро поднялся наверх. Времени оставалось в обрез. Сколько просидел, страдая, в кресле, Герман не имел ни малейшего понятия. Надо ускоряться, никто не поверит, что он два часа одну маленькую площадку осматривал.

«Странное рождественское утро у меня получается, только и делаю, что сижу в прострации незнамо сколько».

Закравшаяся посторонняя мысль испугала его – вот опять отвлечётся на простое, человеческое, и конец! Лейтенант полиции натянул на руки стариковские перчатки, поверх пристроил пакеты. Проводить обыск такими «лапами» было совсем не сподручно, но он и не собирался «тотальный шмон», как говаривал их майор, устраивать. Ему лишь надо отпечатки подчистить, да удостовериться, что там, за супер-пупер креативным панно не осталось случайно его вещей. И где-то же должны быть ключи от Матрёшкиной машины.