Ольга Ковалевская – Привет, Фрида! (страница 4)

— Мадам Айрин приняла решение и подписала все соответствующие документы. Мы не могли держать её здесь против воли.

Тео сядет у опустевшей кровати и положит голову на подушку, пытаясь поймать едва уловимый запах её волос.

— Она просила передать вам это, — медсестра протянет ему листок бумаги.

Он с трудом приподнимет голову, вытрет ладонью глаза и развернёт записку.

— Господи, как же ты коряво пишешь, милая, — обязательно прошепчет Тео и тут же замолчит, её голос зазвучит в его голове:

«Когда-то ты подарил мне крылья. Но именно ты мне их и сломал».

2000 год. Май.

— Простите, могу ли я задать вам вопрос? — совсем рядом послышался приятный мужской голос, но Айрин даже не повернулась в его сторону, продолжая методично затягиваться сигаретой и шумно выпускать вонючий дым в душный предливневый воздух.

Она сидела в центральном парке у фонтана уже минут сорок, то и дело поглядывая на часы, стрелки которых недвусмысленно намекали — он не придёт.

— Девушка, прошу прощения, но я всё же осмелюсь, — голос прозвучал почти у самого её уха, Айрин дёрнулась, закашлялась — сигаретный дым вышел белёсыми струйками сразу из двух ноздрей, её щёки вспыхнули.

— Господи, не надо так пугать! — вскочив со скамейки, воскликнула она, и тут же встретилась взглядом с высоким, лучезарно улыбающимся брюнетом. — Ничего смешного, между прочим…

— А я и не смеюсь, просто дым из ноздрей придал вам крайне угрожающий вид, — незнакомец попытался сделать серьёзное лицо. — У меня к вам предложение.

— Я на улице не знакомлюсь, ясно? И вообще, у меня и без ваших предложений проблем выше крыши, — Айрин затушила окурок о кованую ножку скамейки и выбросила его в урну. — Тошно от вас!

— Лично от меня? — решил переуточнить незнакомец, отступив на шаг. — Или от людей в целом?

— От мужчин… — пролепетала Айрин, уклоняясь от взгляда. Ей вовсе не хотелось откровенничать с первым встречным, но слова будто вырывались сами по себе. — Обманщики вы все. Предатели.

Она снова опустилась на скамейку и уставилась на детей, играющих на парковой дорожке.

— Не все. Поверьте, не все. Вот, возьмите, это адрес моей мастерской. Я буду вас ждать завтра в одиннадцать утра, — брюнет положил на скамейку рядом с Айрин визитную карточку. — Я хочу написать ваш портрет. Вы увидите вашу красоту со стороны и удивитесь, насколько, порой, мы недооцениваем себя, и связываемся не с теми…

Он отступил ещё на несколько шагов, ожидая ответа, но она молчала, подперев подбородок кулаками. Её молчание говорило громче любого крика — с вами, особями мужского пола, не о чем говорить, просто исчезните!

Незнакомец медленно удалялся по протоптанной между деревьями дорожке. Айрин мельком взглянула ему вслед, и он, будто почувствовав, обернулся, улыбка заиграла на его лице. Щёки Айрин снова покраснели, она схватила листок с адресом со скамейки и нервно его скомкала.

Дверь единственной квартиры на верхнем третьем этаже внезапно распахнулась. Ри удивилась, она ведь даже не успела нажать кнопку звонка, ей хотелось вначале перевести дыхание, сбившееся от быстрого подъёма по лестнице, — значит он ждал её, и, наверное, подглядывал в глазок.

Он широко улыбнулся и жестом пригласил войти. — Заранее прошу прощения за беспорядок, для меня мастерская это что-то вроде поля боя. Но ведь, как говорится, только дурак нуждается в порядке — гений господствует над хаосом! Вы всё же пришли!

— Пришла. И ещё я люблю порядок… — Ри наигранно улыбнулась одними уголками губ, её щеки с милыми ямочками тотчас заалели. Она нервно одёрнула подол короткого, жёлтого, в нежный голубой цветочек, платья.

— Простите… Я не имел ввиду ничего такого. Я — Теодор, — машинально вытерев ладонь о льняную белую рубашку, расстёгнутую на несколько пуговиц, он протянул руку Ри. — Вчера мы даже не познакомились.

— Айрин. Любящая порядок дура, — она не смогла не съязвить ещё раз — вот же самомнение у человека, сходу зовётся гением!

— Если вы даже и дура, в чём я, конечно, сомневаюсь, то с лицом ангела, — Теодор галантно поцеловал её изящную кисть.

Красивый ответ и прикосновение его тёплых губ заставило Ри покраснеть ещё больше.

— Давайте перейдём к делу. Покажите, где мне встать или сесть. Я никогда не позировала гениальным художникам, поэтому вам придётся со мной повозиться.

Теодор, не выпуская её руки из своей, провёл Ри по длинному тёмному коридору, мимо нескольких закрытых дверей, в просторную комнату, с двумя высокими, под самый потолок, окнами без штор. Майское утреннее солнце нагло лезло через эти окна в мастерскую, заполняя всё пространство теплом и золотистым светом. Посередине комнаты стоял деревянный мольберт с натянутым на подрамник девственно чистым холстом. На стенах — несколько законченных картин, с которых ничуть не смущаясь, глядели обнажённые женщины, и совсем юные, и не очень. На полу повсюду валялись наброски с разными частями тел. Какое точное сравнение он подобрал — выглядит и правда, как поле боя.

— Мне придётся раздеться? — тихо спросила Ри, сглотнув подступивший к горлу комок, она никак не ожидала такого поворота, соглашаясь позировать для портрета.

— Как хотите, Айрин, я не могу указывать ангелу, что делать, — Теодор поставил у окна деревянный стул и накинул на него полотно белой ткани. — Выбор за вами. Можете остаться в этом милом платье, но мне бы очень хотелось нарисовать ваши крылья.

Он, больше не улыбаясь, встал у мольберта. Его пристальный взгляд скользил по контурам её тела, прядь тёмных волос небрежно спадала через красно-белую полоску банданы, завязанной на лбу.

— Увы, крыльев у меня нет, — Ри отвернулась к окну, не выдержав наглого натиска его голубых глаз.

— Есть. Просто вы их не видите, — Теодор медленно приблизился к ней сзади. — Позвольте мне вам их показать.

Ри стояла не шевелясь, почти не дыша, но внутри она вся кипела от внезапно нахлынувших, неизведанных, терпко-сладких чувств. Еще вчера ей казалось, что весь мир против неё, и выход только в окно или в петлю, а сегодня она стала для кого-то ангелом.

Спиной она ощущала частое дыхание, улавливала аромат пряных духов смешанный с краской, запах совершенно чужого мужчины, и вдруг она осознала, что ей нравится этот запах.

Артур всегда пах пόтом из-за его бесконечных тренировок. Он не делал комплиментов, и ласково не называл, просто «малышка». И ей казалось, что так нормально, ведь не это главное в отношениях, главное — любовь, а они, наверное, любили друг друга. Только вчера, когда тест показал две полоски, любовь резко закончилась.

Замок на спинке платья медленно поехал вниз. Ри не могла пошевелиться, словно под анестезией. Платье упало к её ногам. Сердце бешено заколотилось. Тук-тук-тук. Готово выскочить из груди. И пусть выскакивает! А что ей теперь терять? Тёплые большие ладони нежно взяли её за плечи и развернули от окна.

Глава 4

04/01/2022

«Фрида,

мне страшно… Ты говорила, что весело ждёшь ухода и надеешься никогда не возвращаться. Ты была сильной. А я… Не такая. Ты рисовала цветы, чтобы они не умирали, рисовала себя, поэтому ты и не умерла до конца, не исчезла. А я боюсь, что исчезну… Понимаешь? Я боюсь, что исчезну совсем!

Меня даже нет на картинах Тео. Ага, вот такая я муза… Он хотел написать мой портрет в нашу первую встречу, но я не согласилась, не смогла… Теперь я очень жалею об этом. На той ненарисованной картине я была бы счастливой, хотя тогда я считала себя самой несчастной.

Мне очень страшно…»

Ри отложила раскрытый дневник на прикроватную тумбочку и укрылась одеялом с головой. Лежала, поджав колени к груди, будто в лавандовой пещере, пока не стало тяжело дышать, в голове появился болезненный шум. Она резко села на кровати — пора на воздух.

Два дня Ри просидела в номере, не маячила в городе, чтобы Тео её не нашёл — а он наверняка искал. Как он теперь без неё? Голодный, наверное. Хотя нет, еду приготовить сумеет. Но работать не сможет, как же рисовать без музы…

— Я больше не его муза! — посмотрев на себя в зеркало у двери, чётко произнесла Ри. — Хватит о нём! Думай о себе!

Она надела солнечные очки, схватила пальто и вышла из номера. Опустив голову, прошмыгнула мимо столпившихся у стойки регистрации туристов, оживлённо говорящих по-русски — ей не хотелось, чтобы в ней признали соотечественницу и принялись расспрашивать о пустяках, но всё же родная речь всколыхнула волну ностальгии.

Она слишком давно не была на родине — Тео не любил летать, укоренился на острове, как куст папоротника, и не выкорчевать. О том, чтобы отпустить её одну, хотя бы на могилы родителей, он и слышать не хотел. Говорил, что мёртвым без разницы, ходишь ли ты к ним на могилу, главное память. Память.

«А кто будет помнить меня?» — Ри будто вся съёжилась внутри от своего вопроса. Она неторопливо шла по набережной, распахнув пальто, которое и вовсе можно было снять, но ей не хотелось тащить его в руках.

Январь в Средиземноморье похож на игривую кокетку — утром нежно ласкает солнечными лучами-пальцами, днём крепко сжимает в жарких объятиях, а когда приходит ночь, отталкивает, внезапно наступившим холодом, который пробирает до самых костей.

— Я заставляла себя тебя любить, — она перешла на шёпот. — А теперь не буду. У меня слишком мало времени, чтобы обманываться…