Ольга Коротаева – Ты попалась, пышка! (страница 7)

Шрифт

Я резко вытерла слёзы и решительно качнула головой.

— О чём говорить, Полин? О том, как профессионально он имитировал страсть, зная, что всё это — фарс? Нет уж. Я вчера ушла по-английски, пока он плескался в своём «очень холодном душе». Но на прощание всё же оставила автограф.

— Что сделала? — Поля с интересом округлила глаза.

Я шмыгнула носом и криво ухмыльнулась:

— Написала помадой на зеркале в коридоре: «Иди ты... в пунш, Глебушка-задохлик!». И смайлик пририсовала. Злобный такой.

Поля на секунду замерла, а потом прыснула. Через мгновение мы уже обе хохотали до колик в животе, представляя лицо сурового майора Громова, когда он, выйдя из душа, обнаружит это послание на запотевшем стекле. Смех смыл остатки липкого ужаса и обиды, что душили меня всё утро.

Я поднялась с кушетки, поправила причёску и глубоко вздохнула. Дрожь в руках унялась.

— Всё, Поль. Сказка закончилась, пошли титры. Пора возвращаться в реальность, где у меня квартальный отчёт, прилипчивый бывший и лишние килограммы, которые Громов так «деликатно» воспевал. А Глеб... о чём с ним разговаривать? Просто ещё один придурок на моём жизненном пути.Чуть более накачанный, чем предыдущие, но суть та же.

— Уверена, что переболеешь? — Поля сочувственно посмотрела на меня.

— Бухгалтеры не болеют, Поля. Они проводят переоценку активов и списывают безнадёжные долги. Вот и Громова я сегодня официально списала в убытки.

Я вышла из кабинета физиотерапии с высоко поднятой головой. Сердце всё ещё ныло, но это была знакомая, тупая боль. С ней можно жить. С ней можно работать. А «оранжевая бестия» ещё покажет этому городу, что её нельзя использовать в качестве реквизита для погорелого театра.

Глава 10. Кладбищенский романтизм

Видео с «ограблением» из сети испарилось так же стремительно, как и моя вера в человечество. Серёга-айтшник дело своё знал: ни в кэше, ни в репостах не осталось и следа от моего позора. Казалось бы, живи и радуйся, Соколова, репутация спасена! Но у мироздания на мой счёт были другие планы. Если цифровой компромат исчез, то компромат биологический в лице Павла уходить в небытие категорически отказывался.

Паша теперь напоминал побитую моль, которая настойчиво лезла на свет моей кухонной лампы. Он ходил за мной хвостом от самой парковки до дверей клиники, умудряясь выныривать из-за углов в самый неподходящий момент.

— Ясенька, ну выслушай... — затянул он в очередной раз, преграждая мне путь к лифту. — Мне же жить негде! Хозяйка квартиры, которую мы с Анжелой снимали, замок сменила. Вещи в мешках на лестницу выставила. А я... я по твоим борщам сохну, Ясь. Прямо кусок в горло не лезет без твоей зажарочки.

Я остановилась и смерила бывшего сожителя ледяным взглядом. Паша действительно выглядел неважно: щёки ввалились, под глазами залегли тени, а некогда отглаженная рубашка напоминала жёваную промокашку.

— Паш, я тебе не социальная столовая и не бюро добрых услуг, — отрезала я, поудобнее перехватывая сумку. — У тебя есть законная муза. Вот к Анжеле и иди. Пусть она тебе варит, жарит и обеспечивает крышу над головой. Вы же так красиво уходили в закат, помнишь? «Я нашёл ту, что ценит мой внутренний мир», кажется?

— Да исчезла она, Яся! — почти взвыл Паша, всплеснув руками. — Телефон заблокирован, на звонки не отвечает, в соцсетях тишина. Я даже на работу к ней ездил, в рекламное агентство, два дня у входа караулил. Коллеги говорят, она заявление на отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам прислала и испарилась. Как сквозь землю провалилась!

Я невольно вздрогнула. Память услужливо подкинула слова Громова о том, что Анжела могла сбежать с награбленным. Да нет… Какая из неё мошенница? Скорее осознала, какой Паша банный лист, и предпочла залечь на дно в деревне у бабушки. В любом случае, сочувствия во мне не проснулось ни на грамм.

— Какая досада, — ехидно протянула я. — Наверное, твой «внутренний мир» оказался слишком тяжёлым багажом для её хрупких плеч. Советую найти себе новую Анжелу. Или ещё одну Ясю — дур на свете много, кто-нибудь да подберёт. А в мою сторону, Пашенька, даже дышать не смей. У меня на паразитов теперь аллергия в терминальной стадии.

Но Пашу было не унять. Видимо, перспектива остаться без домашнего питания и мягкого дивана пугала его больше, чем моё презрение. Его настойчивость приобрела черты какого-то извращённого романтизма. Теперь каждое моё утро начиналось с сюрпризов.

Сначала это были обрывки соседских клумб — помятые петунии и сиротливые бархатцы, которые он втыкал в дверную ручку моей квартиры. Но когда бдительные старушки из нашего подъезда пригрозили ему вызвать полицию за порчу имущества, Паша сменил тактику.

Вчера вечером, возвращаясь с работы, я обнаружила его у своего подъезда с букетом... искусственных лилий. Пышных, пластиковых и подозрительно припорошенных серой пылью.

— Это тебе, Ясенька. Знак моей неувядающей скорби по нашим отношениям, — прошептал он, протягивая мне это пластмассовое кладбищенское великолепие.

— Паша, ты совсем с катушек съехал? — я отшатнулась. — Ты их с венка на ближайшем погосте ободрал? Ты ещё мне «Помним, скорбим» на коврике напиши для полноты картины!

— Я просто хотел, чтобы они никогда не завяли... как моё раскаяние, — жалостливо выдавил он, глядя на меня глазами побитого спаниеля.

Он действительно худел день ото дня. Одежда висела мешком, лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок. В другое время моё мягкое сердце дрогнуло бы, я бы затащила этого горе-страдальца на кухню, накормила котлетами и разрешила переночевать на коврике. Но теперь, после «школы жизни» имени Глеба Громова, внутри у меня стоял бетонный монолит.

— Послушай внимательно, — я сделала шаг вперёд, заставляя его попятиться. — Твой «трупный» романтизм на меня не действует. Твои жалостливые взгляды вызывают у меня только одно желание — вызвать санэпидемстанцию. Исчезни, Паша. Иначе я сама позвоню Громову и скажу, что ты меня преследуешь. Поверь, он с радостью устроит тебе такие «следственные действия», что кладбищенские лилии покажутся тебе райскими кустами.

При упоминании Громова Паша втянул голову в плечи. Видимо, майор успел произвести на него неизгладимое впечатление во время первой встречи.

— Понял... — пробормотал он, прижимая пластиковые лилии к груди. — Но я не сдамся, Яся. Я докажу, что изменился.

— Изменись в сторону горизонта, — бросила я через плечо, заходя в подъезд.

Дома я без сил опустилась на банкетку. Тишина квартиры, которая раньше казалась уютной, теперь немного давила. В голове против воли всплывали не кладбищенские лилии Паши, а терпкий запах мускуса и жаркие поцелуи Глеба.

«Забудь, Соколова, — приказала я себе. — Один — паразит, другой — манипулятор. А ты — свободная женщина с полным холодильником борща, который ты теперь будешь есть в гордом одиночестве. И это, чёрт возьми, самый лучший расклад!».

Правда, сердце с этим утверждением почему-то соглашаться не спешило, предательски ныло где-то под рёбрами. Но я-то знала: это просто остаточные явления. Как после тяжёлого гриппа. Скоро пройдёт. Обязательно пройдёт.

Глава 11. Оружие массового поражения

Вечер не предвещал ничего, кроме горячей ванны и тишины, но у мироздания, видимо, закончились запасы милосердия специально для бухгалтера Соколовой. Уже на подходе к подъезду я заметила суету: яркие маячки спецтехники и подозрительное оживление у моих окон.

— Яся, скорее! Там твою квартиру вскрывают, — крикнула мне соседка со второго этажа, тётя Люся, чья бдительность всегда граничила с паранойей. — Твой-то вызвал МЧС, говорит, ключ потерял, а внутри утюг включён! Ну, Иваныч из сороковой подтвердил, что он тут живёт. Лицо-то знакомое...

Я почувствовала, как внутри меня начинает закипать не просто гнев, а настоящий тектонический разлом. Мой? Живёт? Утюг?

Я взлетела по лестнице, игнорируя одышку. Дверь моей квартиры сияла свежими царапинами и была гостеприимно распахнута. Оттуда вышли двое парней в форме спасателей, и я проводила их растерянным взглядом. И тут услышала, как из кухни донеслось подозрительно знакомое чавканье.

Переступив порог, я застала эпическую картину: Паша, похудевший до состояния привидения, сидел за моим столом и с остервенением уминал борщ прямо из кастрюли, прихлёбывая через край.

— О, Ясенька... — пробормотал он, замирая с куском хлеба в руке. — А я вот... проголодался. Решил, что ты не обидишься. Мы же родные люди...

В этот момент во мне окончательно умерла интеллигентная женщина. Я метнулась в угол, где обычно стояла моя верная швабра — мой меч и щит, — но её там не было. Видимо, Пашка первым делом избавился от моего оружия. Ясное дело — жить хочет!

— Ничего, гад, я и без неё справлюсь! — прорычала я, чувствуя, как ярость застилает глаза багряным туманом.

Рука лихорадочно шарила по комоду в прихожей, где лежала гора белья, принесённого из сушилки. Я схватила первое, что попалось под руку, и, не глядя, бросилась в атаку.

— Родные люди?! Вскрыл дверь?! Борщ мой ешь?! — каждый возглас сопровождался хлёстким, звонким ударом.

Паша взвыл. Моё импровизированное оружие оказалось на удивление эффективным — тяжёлые застёжки-крючки и плотные чашечки работали не хуже кистеня. Я дубасила бывшего с таким остервенением, что он, бросив кастрюлю, кубарем вылетел в коридор, прикрывая голову руками.

6 7 8 9 Вперед