Ольга Клюкина – Визажистка (страница 28)

Судя по всему, Человечкин уже выпил немного самогонки и теперь блаженно почавкивал, сосредоточенно вытягивая содержимое из большой розовой помидорины. Но как только увидел Веру, тут же вскочил со стула, невероятно чудовищно покраснел и замер, вытянув руки по швам.

— Ив, ив, ив, ив, — никак не мог выговорить даже первого слова сосед, и при этом покраснел еще больше.

Вере показалось, что его лицо от напряжения сделалось прямо-таки бурого цвета, а ровный кружок седых волос на голове засветился в зимнем полумраке комнаты слабым фосфорическим светом.

— Он хочет сказать, что его зовут Иван Иваныч Вечкин, а мы и так уже знаем. Да садитесь вы, горе луковое! Здесь все свои, — легонько подтолкнула его на место Ленка.

Сосед послушно сел на свое место, снова взялся за помидорчик.

— Слушай, имей в виду, он, оказывается, заикается, уж и не знаю, как мы тут с ним справимся, — потихоньку шепнула Ленка Вере. — Но план остается в силе. А он ничего, вроде бы безобидный. Да ты не сиди, болтай что-нибудь…

— Уже беседуете? — вслух поинтересовалась Вера.

— Да нет — поем, — огрызнулась Ленка, которая казалась сегодня сильно не в духе.

— Что-что?

— Вот балда! Я же сказала — поем. Ля-ля-ля, ля-ля-ля, — пропела Ленка зычным голосом, который вполне мог бы стать украшением любого русского народного хора.

— Что, уже запели? — покосилась Вера на только початую бутылку самогона. — Вроде бы я не слишком опоздала. А что поете?

— Мысли в основном, — сообщила Ленка, с хрустом откусывая огурец.

— Эту вот, что ли: «Мои мысли — мои скакуны»?

— Да нет, Вер, без скакунов. Просто мысли. Все, что приходит в голову. У него, Вер, не всегда говорить получается, а вот песней хорошо идет.

Человечкин кивнул и со счастливым видом потянулся за капустой.

Широкое и словно бы немного вогнутое вовнутрь лицо Человечкина и особенно его младенческие светло-голубые глаза невольно делали соседа похожим на пришельца с другой планеты. Как-то не верилось, что он жил через стенку с Ленкой и ее братцем.

— Он мне, Вер, уже спел, что у него эта штуковина называется невротическим или каким-то нервическим заиканием. Я вначале не расслышала, Вер, думала, что эротическое, на почве воздержания. Но он мне даже на бумажке написал, как его болезнь называется, можешь сама посмотреть.

Вера взглянула на какой-то газетный обрывок. Там действительно было написано три слова: «логоневроз, психогенное расстройство». Вера пожала плечами и положила бумажку на стол.

— В общем, если сказать русским языком, Иван Иванович и сам никогда не знает, когда начнет заикаться, а в какой момент — сорокой трещать. Все от нервов проклятых зависит, — с готовностью пояснила Ленка. — Вот видишь, пока слова сказать не может, только поет. И знаешь, что он мне тут напел? Как будто бы в нашем доме еще до революции мужик один жил из музыкантов или там каких-то художников, в трубу дудел. Вот, говорит, здесь у нас поэтому теперь аура такая, пению способствует. Только я лично в эти глупости, Вер, не верю.

— Здравствуйте! Ты же во все веришь! Во все гадания на свете, в любых карточных королей!

— В королей, может, и верю, а как кто-нибудь начинает про всякие энергетические поля распространяться — нет уж, от этого дела у меня прямо с души воротит.

— Так ведь энергетические поля и правда существуют, наукой доказано, — удивилась Вера.

— А мне плевать на науку. Я сама себе наука, — огрызнулась Ленка. — Сказала же — не верю, вот тебе и все.

— Налей гусару, Тамарочка! — вдруг старательно, достаточно приятным голосом пропел Иван Иванович.

— Я не Тамарочка. Ленка я, Елена. Вы что, уже забыли, что ли?

— Это стихотворение такое. Ле-ле-ле… — попытался было разъяснить, но снова споткнулся на слове Иван Иванович.

— Ленка, — подсказала хозяйка, подливая соседу в рюмку. — Вы же мне пели, что у вас от выпивки разговор открывается! Что-то пока не заметно.

— Ле-лермонтова стихотворение, — выдохнул сосед. — Про Тамарочку.

— Спроси у него что-нибудь, видишь, вроде бы разговор налаживается, — прошептала Ленка и даже подтолкнула Веру ногой под столом, напоминая: давай, давай, не молчи…

— Скажите, а вам доводилось бывать в музее Лермонтова в Тарханах? — спросила Вера, тут же вспомнив, что сегодня ее пригласили сюда не есть, а вести исключительно ученые беседы. — Я несколько раз собиралась, но почему-то не сложилось.

— Ну, давай, Иван Иваныч! Жми хотя бы романсом, а там разговоришься, — подсказала Ленка. — Чего вы стесняетесь? У вас же козлитон, почти как у Козловского. Что-нибудь про ваши музеи.

— Я бывал там не раз, в этих славных местах, — действительно запел Иван Иванович дребезжащим, трогательным «козлитоном». — И многое видел своими глазами, уникальные вещи. Я видел парадный носовой платок Марии Михайловны, матери Лермонтова…

— Ого! Никогда не слышала, чтобы носовые платки на выставках показывали, я теперь тоже на всякий случай никогда в жизни сморкаться не буду, — не удержалась от ехидной реплики Ленка.

— А еще я бывал в музее Горького, на улице Качалова, в доме шесть дробь два, — сменил вдруг Иван Иванович лирический мотивчик на более бодрый, задорный. — В прихожей у Алеши стоят отличные галоши…

— Галоши? — переспросила Вера и не выдержала — рассмеялась.

Все, что здесь происходило, было настолько нелепо и смешно, что Веру уже не могло смутить даже надутое, недовольное лицо Ленки.

— А на столе лежат очки, пепельница, мундштуки, спички, сигареты…

— Курить хочу. Сдохну, если не покурю, — вдруг вспомнила Ленка, сбегала за пачкой «Петра Первого» и закурила, с видом мученицы вслушиваясь в весьма оригинальную песнь соседа. — Послушайте, Иван Иваныч, это у вас, наверное, в такой большой квартире, на просторе, голос так развился, — наконец вставила Ленка свое слово. — Уж больно много у вас там лишнего места.

— Мало, — лаконично ответил Человечкин, засунул полотенце под ворот рубашки наподобие слюнявчика и взял большой кусок арбуза. — Ка-ка-ка-катастрофически мало.

— Да как же мало? У вас ведь и комнаты все пустые, даже вещей никаких нет, — удивилась Ленка. — Я же своими глазами видела. Пустота!

— Вещей нет, — произнес Иван Иванович, который почему-то почти перестал заикаться. — Потому что я давно уже вещей стараюсь у себя не держать. Исключительно самые необходимые материалы. Ведь у меня музей.

— Какой еще музей?

— Музей меня, — пояснил Человечкин, и в комнате на некоторое время повисла тишина. — Ну, скажем, не только одного меня, но также многих моих милых, неприметных современников. Я бы назвал его так — музей нашего времени, музей-мемориал вот этих самых дней, в которые мы живем, может быть, даже вот этой самой минуты.

Даже Вера некоторое время не нашлась что сказать. А Ленка — та и вовсе дико вращала глазами и выпускала изо рта клубы дыма.

— Знаешь, Вер, лично я поражена в самое сердце, — наконец проговорила Ленка, обращаясь теперь только к Вере и словно не замечая странного соседа. — Вот судьба у человека! И все из-за какой-то одной безмозглой рыбы. В голове не укладывается.

— Какой еще рыбы?

— Он тут мне спел, что, когда однажды на речке купался, на какую-то черную рыбу случайно сел, да так испугался, что заикой сделался. Эх-хе-хе, вот и пришлось человеку всю жизнь молчком по музеям с лупой проползать. А теперь видишь, куда дело зашло. Дальше некуда. Музей, говорит. Да-а-а…

— Я вижу, что вы несколько шокированы моим заявлением, — вздохнул Иван Иванович. — Но я привык, и другой реакции, признаться, не ожидал. Так устроено человечество, что все новое оно воспринимает в штыки, так сказать, негативно…

— Послушай, а ты не зря назвала его Человечкиным, и как ты только догадалась, — тихо хмыкнула Вера.

— Но все гениальное — просто! — с воодушевлением продолжил свою мысль сосед. — Однажды мне в голову пришла простая, но совершенно гениальная мысль сделать музей, посвященный жизни самого обычного человека, любого человека, самого незаметного. Ведь такого еще никогда не было. И я… я… не вижу в этом ничего смешного.

— Это вы-то обычный? — гоготнула Ленка. — Ну-ну, не буду говорить, где я таких нормальных видала!

— Сейчас я говорю не только о себе. Центром исследования может быть любой человек, я готов… Но вы же знаете, я одинок, сестра и то уехала. А вторгаться в чужую жизнь бывает не слишком-то удобно, кому-то может не понравиться… да что там скрывать, уже не нравилось… Но я с удовольствием и вас включу в свою экспозицию, вы правильно заметили, что я располагаю для этого весьма обширной площадью. Собственно говоря, именно за этим я сюда и пришел. И потом, наш дом, как никакой другой, идеально подходит, чтобы его увековечить.

— Это чтобы мы все тут повымерли, что ли? — нахмурилась Ленка. — Вы на это намекаете? И не мечтайте даже, мы вас первого по-соседски на бугор снесем…

— Но… но я не в этом смысле. Вы… вы… вы… слишком все огрубляете, — заметно разволновался сосед. Он без приглашений налил себе полную рюмку самогона и залпом выпил. — Я знаю, мое слабое место в том, что я не могу пока донести свою идею так, чтобы она стала понятной без исключения каждому. Это слишком трудно, но все же возможно. Ничего, время пока терпит. Пусть сейчас вы меня не поняли, но потом…

— Послушайте, вы, мистер Человечкин, — вдруг зло сощурилась Ленка. — А это не вы, случайно, у нас тогда с крыши телевизионную антенну сперли? Может, приватизировали для своих экспонатов, а? В музейчик притырили? До меня только сейчас дошло.