Ольга Клюкина – Визажистка (страница 29)

— Нет-нет, — быстро ответил Иван Иванович. — Я только коврик.

— Какой еще коврик?

— Старенький, ручной работы — он у вас под дверью лежал, совсем потертый. Вы тогда еще об него споткнулись и сказали, что его выбросить пора. Вот я и решил тогда…

— Ну, знаете ли, — даже задохнулась от возмущения Ленка. — А еще культурного человека из себя строите! Очки на нос нацепили, заикаетесь нарочно, чтобы голову нам задурить, а сами вон чем занимаетесь! Вы хотя бы меня сначала спросили, прежде чем что-нибудь брать. А может, я не хочу в ваш музей, а? Может, мне и так хорошо? Может, я вообще не желаю, чтобы всякий дурак мою жизнь вместе с барахлом и окурками в лупу разглядывал? А потом говорил, что у Калашниковых, по всей видимости, с деньгами было совсем туго! Чтобы сегодня же мне все назад вернули, ясно? До единой тряпки! А то я к вам с милицией нагряну!

— Хо-хо-хорошо, я все верну, — снова начал заикаться Иван Иванович — по всей видимости, от страха или от обиды. — Но смею заметить, что вы совершенно неправильно меня поняли…

— Скажите, Иван Иванович, а вы умеете определить подлинность рисунков или живописных работ? — поскорее вклинилась в разговор Вера, надеясь притушить неизбежный конфликт двух противоположных мировоззрений. — Допустим, если у меня есть предположение, что рисунок — столетней давности и был сделан одним очень известным художником?

— Смогу, — с готовностью поправил очки на носу Человечкин. — Я такие вещи даже с закрытыми глазами определяю. Не-не-несите.

— Но… его пока нельзя принести.

— Фре-фре-фреска? Наскальная картина?

— Да нет. На листе бумаги. Но он у меня сейчас дома.

— Пойдемте! — резко вскочил с места Человечкин, но вдруг покачнулся, схватился за скатерть и рухнул под стол, увлекая за собой тарелки, бутылки, чашки.

— Чего это с ним? — испугалась Ленка. — А я ведь так и подумала, что небось припадочный…

— Но-но-ножку отсидел, — донеслось из-под стола жалобное причитание. — Или… у вас тут внизу пола не было. Где я? Почему здесь так темно?

— Все ясно, напрочь спьянел с трех рюмок! — всплеснула руками Ленка. — Еще один скрытный алкоголик! Ну почему мне так с ними не везет?

— Да я совсем непьющий, — подсказал из-под стола Человечкин. — Это я для храбрости, ради науки, чтобы свою идею гладко изложить. Я вам хотел сказать, что согласен стенки прорубить, мне для музея места не хва-хва-хва-хватает…

— Только попробуйте! И вообще — шли бы вы лучше, Иван Иваныч, домой с глаз долой, пока целы, хватит тут квакать. Нам тут с вами теперь убираться до вечера. Эх, глаза бы мои никого не видели! Все вокруг какие-то чокнутые, ни одного нормального человека в доме нет, как будто тут и правда кто воздух испортил.

Человечкин кое-как вылез из-под стола и с виноватым видом посмотрел на Ленку.

— Не стирайте скатерть, она тоже живой свидетель… — вдруг проникновенным голосом пропел сосед.

— Чего? — нахмурилась Ленка.

— Она видела и слышала, как общаются люди в первый год двадцать первого века. Я — я — я, я хочу сказать, что примерно такой же экспонат имеется в Доме-музее Менделеева — скатерть, на которой расписывались его современники и оставляли следы…

— Сейчас точно ударить могу, прямо при свидетелях, — прошептала Ленка, глядя на разбросанные по паласу осколки, куски арбуза и маслянистые грибочки. — И не погляжу, что сосед. Смотри-ка, мало того что ворует все, что не так лежит, так он еще распоряжаться будет, что мне, видите ли, стирать, а что гладить…

— Приятно было познакомиться, — прошептал Человечкин, поразительно быстро исчезая за дверью.

— Идиот! — выдохнула Ленка, когда они с Верой остались наедине. — Настоящий псих. Нет, Вер, ну почему мне в жизни так не везет?

— А мне, наоборот, показалось — ненастоящий, — сказала Вера. — Смешной какой-то.

— Ну почему, вот скажи, почему мне всегда так не везет? — в сердцах повторила Ленка и с раздраженным видом плюхнулась на диван. — Ты скажи, Вер, вот тебе — везет?

— Наверное, — ответила Вера, вспоминая события прошедшей недели, и особенно встречу с Александром, которая теперь никогда, даже во время сна, похоже, не выходила у нее из головы.

— Вот видишь, а мне не везет! — неожиданно шмыгнула носом Ленка и взялась за пачку сигарет. — Ни фига! Вот я на этого сейчас посмотрела — чего, Вер, с такого возьмешь? Даже и связываться бесполезно, себе дороже.

— Значит, ты уже передумала? В смысле квадратных метров?

— Да нет, Вер, если он каждый день будет мне хотя бы по одной мысли петь, то я точно свихнусь. Пусть дома у себя поет, у него места — как в филармонии. Но это, Вер, с Человечкиным, еще полбеды. Мне в другом еще больше не везет. С Павликом.

— Что, опять пьет?

— Да нет. Хуже, — пригорюнилась Ленка. — Я вначале подумала — ему просто пива на ночь нельзя давать. А то он как выпьет маленько — сразу, Вер, засыпает, как только до постели доходит. Ну, думаю, совсем не буду давать спиртного, раз такое дело. Так он тогда ко мне даже и не подходит, ничего и не пытается как мужчина. Он, Вер, что-то совсем ко мне охладел, и все из-за своего театра, чтобы его черти побрали! Словно подменил кто человека.

«…Ибо скорей человек удержит огонь за зубами, нежели тайну в душе», — вспомнила Вера строчку. Особенно она касалась разговоров женщин о мужчинах, которые Вера терпеть не могла. Но теперь другого пути у нее не было.

— Может, у него какие-нибудь проблемы? Ты бы поговорила, постаралась узнать, — осторожно подсказала Вера.

— Какие еще проблемы? Да нет, он здоровый мужик, вот только непонятно, чего хандрить вздумал.

— Я имела в виду другие проблемы. Ну, экзистенциальные…

— Слушай, Вер, ты давай хоть сейчас не выделывайся, без того тошно. Ты бы только знала, какой у меня сейчас бардак в голове! Иногда мне кажется, что он мне просто до сих пор этого фингала простить не может. Ведь артисту, Вер, лицо важно, на него люди каждый день смотрят. А Павлика сейчас из-за побитой физиономии временно даже от массовки отстранили. Вот он и мучается без работы. А я ведь, Вер, без ласки долго выдержать не могу. Волчицей выть начинаю.

— Да ты погоди! Ведь всего неделя прошла, как вы познакомились!

— Нет, ты мне, Вер, сейчас тогда скажи другую вещь: почему этот главный режиссер, Петрович, в театре Павла так притесняет, не дает во весь талант развернуться? — перескочила вдруг Ленка уже совсем на другое.

Видно, у нее и впрямь в голове был бардак еще сильнее, чем сейчас в квартире, после дипломатических переговоров.

— Не знаю, у него свое видение актеров, наверное, — ответила Вера. — Имеет право.

— Смотри чего: видения у него! Привидения! Да все просто! Он, Вер, любимчиков своих вперед толкает, а других, Вер, в упор не замечает! — еще больше разволновалась Ленка. — Это нечестно! Скажешь, не так? Чего он Павлушку моего, Вер, зажимает? Он от этого сам не свой ходит, ничем не расшевелишь…

— Ты, конечно, извини, но это же театр. Здесь даже не как в школе…

— Все! Даже не говори мне ничего больше, — не стала дальше слушать Ленка. — Я и так сама знаю, Вер, что это из-за фамилии. Я, Вер, сегодня телевизор включила, а там мужичок с бородкой, который возле нас тогда в ресторане увивался, речь толкает. Мол, мы — русские, и давайте только русскую брагу пить. Наверное, и этот Петрович лысый в их партии тайком состоит.

— Ты что-то не то говоришь. Знаешь, мне тогда показалось, что Павел все же отравиться хотел. Подумал, что «Троей» у него как раз получится, — решила все же высказать соседке Вера свои опасения. В нескольких словах она пересказала то, что слышала от Бориса, добавив от себя концовку: — По-научному это, кажется, называется «фобический невроз навязчивых состояний» — я про такое слышала.

— Это что еще за муть? — нахмурилась Ленка.

— Ну, когда все время мысли о смерти, панический страх какой-нибудь неизлечимой болезни или, наоборот, попытки самому уйти из жизни…

— Болтун твой Борис, — отрезала Ленка. — Язык без костей. Даже слушать не хочу. Тут, Вер, совсем другие делишки. Я точно знаю — меня не проведешь.

— И какие же?

— Баба, что же еще? Он, оказывается, женат был, а теперь развелся. И баба его бывшая, как я случайно узнала, Вер, в этом же театре работает. Они и ходят везде вместе, и репетируют, и разговаривают. В ней, Вер, вся заковырка.

— Да почему ты так решила?

— Интересное дело! А почему же они тогда вместе ходят как ни в чем не бывало? Нормальные люди если разошлись, так уж и до свидания, на дух друг друга не переносят! — взвилась Ленка.

— Ты погоди, это у всех по-разному бывает, — попыталась успокоить ее Вера. — В творческой среде приняты особенные взаимоотношения, тебе придется в это постепенно тоже вникать. Они могли разойтись — и сохранить друг к другу дружеские чувства, помогать в чем-то при необходимости. Даже целоваться при встрече. Чего ты такие глаза делаешь? Ты же смотришь телевизор? Там актеры и певцы то и дело друг с другом целуются, но это же не значит, что они друг без друга жить не могут. Так, что-то вроде светского ритуала, для съемок.

— Я им покажу ритуал! Знаешь, похоронное агентство в нашем городе одно так называется — «Ритуал»? А второе — «Траур», — скривила губы Ленка. — Я ему всю душу, всю себя без остатка отдаю, а у него, смотрите-ка, поцелуйчики там на стороне! Фига! Фига! Вот ему, вот!