Ольга Кипренская – Лихолетье. Наемница князя (страница 2)

Я вернулась в горницу, затеплила лучину и стала расчёсывать волосы. Это Люту и Луню хорошо, у них короткие, до плеч всего, а я пока косу заплету, пока лентой перетяну, столько времени пройдёт!

Я закусила губу, вычёсывая особо плотный колтун. Опять по кровати металась да сбила всё в гнездо воронье… мелочь, а неприятно, напоминание, что опять снилось, да забылось.

Сколько ни пытаюсь в памяти удержать, всё равно ничего не помню, что было до того, как меня нашли. Точнее, почти ничего…

В горницу шмыгнул Руян: мальчишка-подросток, рыжий, худой да жилистый, с карими прищуренными глазами — ни дать ни взять лисёнок, и характер такой же вертлявый да хитрый.

Мальчишка-то мальчишка, а в последнее время почти с меня вымахал… Быстро дети растут, всё-таки. Особенно приёмные.

— А ты чего не спишь? — удивилась я, затягивая ленту в косе. Уж что-что, а в любви к ранним подъёмам Руян замечен не был, если только что натворить надо под покровом ночи — вот тогда да. Пару раз его за околицей ловили, собирался куда-то бежать за какими-то приключениями. Один раз к дядьке Ратибору в кузницу залез, меч хотел взять, да к проходящей дружине примкнуть. Дядька тогда с пучком крапивы за ним по всей деревне гонялся, а матушка такими словами ругалась, что аж Лют покраснел.

— Да не спится, — беспечно отмахнулся парнишка. — Там к матушке ребёнка больного привезли, Еленья ей помогает, говорят, еле дышит, как добрались только… А меня сюда послали за… за…

— Отварами? Травами? Тряпицами чистыми? — аккуратно уточнила я, почуяв заминку, и потянулась за полушубком. Руян задумался, былинно глядя в потолок.

Если уж ни матушка, ни Ёлка не оставили приезжих, значит, что-то серьёзное, сложное, может, помощь какая нужна. А может, и наоборот, отослали за пустячным делом, чтобы под ногами не мешался. На Яна полагаться — так себе затея, заранее на провал обречённая.

— Коричневый горшочек, там ещё узор чёрный, сказали, как крестики косые, — припомнил задание он и с сомнением оглядел ряд горшочков на полках. Я кивнула и, не глядя, нащупала нужный. От лихоманки сбор. Да не от простой лихоманки, а от насланной. Может, кикимора мучает, а может, и похуже что.

Что-то часто достаём его в последнее время.

— На, держи. Скажи матушке Ягде, что я тоже сейчас подойду, обуюсь только, — парень кивнул и скрылся за дверью, лишь воздухом морозным пахнуло.

Я чуть задержалась, натягивая сапоги, и вышла вслед за ним. Звёзды ещё горели, но уже блёкло и низко, к утру дело. Деревня спала, только в кузне дядьки Ратибора подсвечивал задорный оранжевый огонёк. Я прислушалась — всё как пуховым платком укутало, звуки тихие-тихие, как сквозь перину. Не иначе, снова снег будет.

Странная зима, половина без снега почти да с холодом лютым, а вторая снежная да вьюжная. Но тоже с холодом, здесь она себе не изменила.

Я немного постояла на крыльце, вдыхая колючий воздух. В ладонь мне ткнулся холодный собачий нос, и я провела рукой по мохнатой голове.

— Что, маленький, кушать хочешь? — пёс преданно посмотрел мне в глаза. Маленький был совсем не маленьким — с телёнка размером. Но я привыкла, с несмышлёныша вынянчила, едва глазки открылись. А слово «кушать» было как волшба, любая живность, от кур да уток до коз, тут же собиралась вокруг и всем видом показывала, что голодает. Страсть как голодает. А уж собаки…

— Потом покормлю, как время придёт, — пообещала я, и пес понимающе вздохнул: выпросить внеурочный кусок не получилось, но попытаться стоило.

До присутственной избы ещё было топать и топать. Она стояла немножечко особняком, сразу за воротами с частоколом, чтобы чужаки через всё село не ехали. Да и нам удобнее — меньше глаз чужих.

Людей приходило не то чтобы много, но достаточно, и все по крайней нужде. Некоторые не приходили, а их привозили, и не всегда живыми увозили. Если уж дошло до Ягды — то всё, костлявая, считай, за спиной стоит, и там уже как жребий ляжет.

Вторая нужда — хозяйственная. Амулеты да ножи заговорённые, мёд да свечи особые, рушники да пояса обережные. Таких больше в округе никто не делает, нет ни сил, ни умений, ни знаний. Но всё равно негоже им по деревне ходить да лишнего смотреть, всё, что нужно, в избу и принесут.

И больной там же отлежится, если совсем плохо, для того и лавки широкие поставлены. Изба хоть и тёмная, из лиственницы рубленая, по углам зимой даже днём такая хмарь стоит, что хоть коптилку зажигай, но зато тёплая и дышится в ней легко.

Люди к нам редко ездят, а мы к ним ещё реже. Изгои мы, изверги — у многих наших что-то да есть неправильное. Так и живём здесь. Отдельно. Всё равно для своих родов мы мёртвые. И для своих богов тоже.

Я счистила у порога избы налипший на сапоги снег и зашла в сени, аккуратно приоткрыв двери, в ярко освещённую и жарко натопленную горницу.

Внутри на лавке сидела сгорбленная женщина, закутанная в тёмное покрывало по самые брови, и в углу, на самом краешке, мужчина, косматый, без шапки, глаза безумные. На руках женщина держала какой-то свёрток. И только сделав ещё шаг, я сообразила, что это ребёнок — маленький ребёнок, какой-то мертвенно-бледный, с неестественно запавшими глазами и щеками. Он едва дышал, редко, поверхностно, сипло. Женщина не плакала, только легонько всхлипывала. Рядом стояла матушка с трескучей тонкой свечкой в руке.

Плохо дело.

Ягда кивком головы показала мне на угол, обожди, дескать. И я послушно замерла у дверей. Сунувшийся было следом Руян осмотрел горницу и высунулся обратно, благоразумно решив, что и без него справятся.

Из соседней комнаты вышла Ёлка в простом холщовом платье и тёмной, рабочей завеске, верхнем платье без рукавов, вышитом по подолу красной нитью. Поперёк лба — тесёмка красная с чёрным тканым узором, коса чёрная на спину змеёй спускается. Она поставила ещё две коптилки на стол, едва взглянув в мою сторону.

Точно, плохо дело!

— Ну? — матушка строго глянула на женщину. — Давно так?

— Да уж неделю, — всхлипнула та.

— Что ж ты седьмицу-то томила? — спокойно уточнила Ягда, и в горячей комнате повеяло холодом.

— Так думали, выходим. А мело-то, мело-то как, матушка! А ему хуже да хуже, хуже да хуже. А потом лекарка наша и говорит, что если матушка Ягда не возьмётся, то никто уж не поможет. Помоги, Ягдушка, один остался кровиночка, всех лихоманка извела, — простонала она и стекла на пол, попытавшись встать на колени, да ноги не держали. Мужик, не говоря ни слова, встал с лавки и бухнулся на колени. Вышло у него это убедительнее, чем у жены, и от этого было ещё страшнее — не человек, истукан.

Матушка покачала головой. Столько уж слёз видела, поневоле зачерствеешь, как камень.

— Еленья, печь готовь, проверь, чтобы не совсем горячая была, — она спокойно принялась раздавать указания. — Ясна, коль без дела стоишь, принеси воды из ручья, ведро в сенях.

Могла бы и не говорить, я сама же эти вёдра и ставила. И даже помогала лавочку мастерить, на которой они обретаются, давно, правда, это было, я тогда была не старше Яшки.

До ручья прилично идти, за частокол надо, но тропка хоженная.

Был в деревне и колодец, но если лечить или заговаривать что-то, нужна вода чистая, проточная, сильная. Вот и ходим к ручью, даже в кузню отсюда вода идёт, дядька никакой другой не признаёт, говорит, сила уже не та.

Я зачерпнула полное ведро и не удержалась, набрала воды в ладонь — пальцы мгновенно заледенели, и поднесла ко рту — холодная, колкая, искристая, вкусная.

Стараясь не расплескать, понесла ведро к дому. Руян пропал окончательно, и это мне не нравилось. Хотя, может, всё-таки в кузню пошёл, греться и дядьку Ратибора доставать: вон уже потихонечку что-то там да позвякивает.

Воду занесла прямо в горницу и поставила у лавки. Матушка Ягда, не глядя, набрала ковш, подняла над ребёнком и быстро-быстро зашептала:

Да цепями калёными прибирается…».«Водица ключевая с горы бежала, Камни точила, корни поила, Из-под земли выходила, Тело омыла, лицо омыла, ноги омыла, руки омыла, До лица дошла, до глаз дошла, до бровей дошла, до лба дошла, Встань, явись-покажись, что вымыла, Встань, явись-покажись, что смыла; Какая боль-худоба, какая хвороба, Что нашла, то и выйдет, что скрыла, то и явится; Слово моё - замок, на три стороны запёртый, на четвертую замыкается,

Дальше шёпот стал совсем уже неразборчивым.

— Вот, смотри, — она сунула ковш под нос женщине, — видишь, вода чёрная, как дёготь. Вовремя ты пришла, подождала б до утра — не вычитали бы… Елень, отведи в комнату, разденьте, разотрите, а я сейчас подойду.

Мать, не проронив ни слова, покорно пошла следом за такой же молчавшей Ёлкой, а отец продолжал сидеть на лавке, безучастно глядя в стену перед собой.

Я невольно залюбовалась: вот ведь умеет младшая ведунья себя подать — ни слова не скажет, а как посмотрит — княгиня, прямо княгиня!

— Ещё помочь чем, матушка? — спросила я для порядка. Теперь ясно, почему подняли Еленью, а не Медвяну. Лекарка до последнего тащить будет и месяц себя корить, что не вытащила. А Ёлка — это Ёлка. Ей с нежильцами дело иметь проще. Не верила матушка, что ребёнок выживет. И сейчас не верит, но сделает всё и даже больше.

— Да чем тут поможешь, — махнула рукой старуха, — сами управимся. Думала, хуже будет.

— А что там?

— Лихоманка болотная, — матушка нахмурила лоб и сцепила в замок руки. — Сильная да быстротечная.