Ольга Кипренская – Лихолетье. Наемница князя (страница 3)

— Опять? — удивилась я. — Да и откуда? Зима же, кикиморы спят, кому её разносить?

— Не знаю, — Ягда легонько хлопнула ладонью по столу, показывая, что разговор окончен. — Но сама видишь, неладное творится! Никогда не было такого, да ещё зима эта… Ступай к кузнецу, серп калёный принеси, выводить будем. Яшку только за смертью посылать, получит он у меня!

Я слегка поклонилась и выскочила из избы. После, так после, спорить с матушкой себе дороже, да от дела отвлекать тоже неправильно.

Но… так не бывает! Подхватить болотную лихоманку зимой — это всё равно, что перегреться в мороз! Права матушка, дурная зима в этом году. Неправильная.

И голодная.

Глава 2

Кузня дядьки Ратибора стоит прямо посередине деревни, до любого дома идти одинаково. Ну, почти одинаково. Вокруг и нет ничего; если кузня загорится, на дома не перекинется. Заговор от пожара - заговором от пожара, а поосторожничать никогда не помешает. Потому как нет такого заговора, чтобы насовсем уберечься, можно только вероятность уменьшить. Сильно уменьшить, но не совсем убрать.

Летом наши собираются у колодца, он тут тоже недалеко, там как раз и лавочки сколоченные есть, а иногда у нашей избы на завалинке. А зимой, переделав дела хозяйственные, у кузни трутся — и тепло, и светло. Зима — самое кузнечное время: инструмент хозяйственный починить, железо купцы из Торжка как раз привозят, значит, новое можно сделать и себе, и на продажу. Летом некогда будет.

Дядька Ратибор много всего на продажу делает, может что-то и красивое сковать, если просят, но в основном топоры, мечи, да ножи. Броню делает редко по особым заказам, кольчуги чаще всего. По одному подгонит, другой носить не сможет. Зато кольчуга дивная, лёгкая, как рубашка, но прочная. Лют хвалится, что хоть без поддоспешника носи, такая удобная.

А как иначе? Не простая она, наговорённая, да не сверху, как любая бабка-шептунья может, а волшебство вплетено в саму суть с самого начала — от времени, когда ковалось, что в пламя бросалось, в какую воду опускалось, с каким наговором и каким намерением. Поэтому серпы не тупятся, и рожь, ими срезанная, не портится; поэтому подковы не стираются и кони не хромают; поэтому в кольчуге из любого боя без царапинки выйдешь.

Не месяцами учатся люди, годами! Любому делу.

Вот, к примеру, гончар. Вроде и просто всё, но как бы не так! Какая глина да для чего? Да что же в этом горшке будет, или крынке будет: молоко ли? Тогда не скиснет, долго свежим простоит, а если вода или квас, то усталость снимут, жажду утолят. А может, каша — всегда рассыпчатая выйдет, всегда вкусная, даже у самой неумелой хозяйки. Каждая вещь — своё время, свои слова, свои знания.

А вот жена дядьки Ратибора, Светана, пояски обережные ткёт, рушники вышивает. Говорят, на любовь и лад в семье, самый спрос на них.

А там вот, с другой стороны, у самого леса, семья бортников живёт: мёд лесной собирают, воск и всё, что ещё пчёлы дают. Медвяна потом из этого воска с травами особые свечи катает, а из мёда настои делает. Так даже хлеб испечь можно, с наговорами и на здоровье. И пекут. У нас Медвяна в основном, Ёлка под настроение, ибо если её перед замесом разозлить, так потом этим хлебом и отравиться можно. Бывали уже случаи.

Меня к печи подпускают редко, когда уже совсем больше не кому, не тот у меня путь. Мне-то хозяйкой в избе точно уже никогда не быть.

Есть спрос на наше ремесло, и не только лекарское. Сами мы почти никуда не ездим, редко из деревне выбираемся. Купчишки заезжие в основном заходят да товар забирают, сёла и города окрестные. Иногда к дядьке и от князей поручения приходят, только берётся редко и за работу просит много. Все знают: хочешь с настоящей ремесленной волшебной работой — это сюда, к изгоям лесным в деревеньку Морошь.

Самое интересное, что простейшим наговорам любого обучить, есть талант или нету, но работать будет. Другое дело, если дар и предрасположенность, кратно сильнее всё будет. Это как петь учить, смогут все, а вот чтобы заслушаться - талант нужен. Ну или лекарское дело - ранку все перевяжут, а перелом вправить - нет. Только вот в деревнях людских не любят такое, не учат. Так, по мелочи только, лекарок да знахарок, повитух да травниц. Потому что без своей знахарки в деревне совсем плохо, а остальному… и не то чтоб запрещено, а не одобряется. А уж человеку с сильным даром и вовсе одна дорога - к нам в лес.

В кузне нашёлся не только кузнец, но и наша рыжая пропажа, старательно работавшая мехами. Ну хоть где-то пригодился.

С годами кузнец, казалось, становился всё крепче, основательней. Невысокий, но крепкий, широкоплечий, кряжестый, как дуб столетний. Ладонь, как три моих, огромная, пальцы, как сучья еловые, но такую тонкую работу делает, что диву даёшься. Борода густая, косматая, в кольца вьётся, чёрная, местами окалиной прожжённая. Волосы тоже шапкой, густые и вьющиеся, как руно овечье, и глаза — проницательные, голубые, насквозь тебя видят.

— Вот так, — приговаривал дядька Ратибор, одобрительно глядя на работающего парня, — а теперь давай, шибче, шибче! Добела должно раскалиться, добела! Нет, это красное, а не белое, ещё сильнее! Вот так-то, старайся, старайся!

Я остановилась, наблюдая за редким и красивым зрелищем — Яном за работой.

— Вот так, учись, — продолжал подбадривать пыхтящего паренька Ратибор. — Может, кузнецом станешь — хорошая работа, почётная.

— А ты меня лучше научи украшения делать. Филигрань или ещё что-то красивое.

— А зачем тебе?

— Да так, может, получится.

— Ну, — почесал пятерней бороду кузнец, — приходи послезавтра, попробуем тебя в этом деле. Сможешь — хорошо, не сможешь — ну, всё равно металла много не переведёшь.

Ян кивнул и заработал мехами с утроенной силой.

— Здрав будь, дядька Ратибор, — я помахала рукой, привлекая к себе внимание.

— Привет, Ясенка, привет. Зачем пришла?

— Матушка за серпом послала, лихоманку заговаривать.

— Щас будет тебе серпик, — тепло улыбнулся кузнец и похромал в сторону стены, где на вбитых гвоздях висел “продажный товар”, как он сам называл. — На, держи. Будешь у своих, попроси Медвяну или Еленью мази какой для ноги, совсем достала, проклятущая, — попросил Ратибор, протягивая серп.

— Да хорошо, обязательно скажу, — пообещала я. Если уж дядька на ногу пожаловался, значит, совсем дело плохо — ступить не может. Хромота у него давняя, то ли рана была, то ли перелом плохо сросся. Он не говорил, да мы и не допытывались. Пришлю Медвяну, пусть разбирается, это по её части — хворь заговаривать, мази делать, отвары варить. Эх, выходить из кузни совсем не хотелось, тепло тут, хорошо.

Ян старательно делал вид, что меня здесь нет, и он занят исключительно мехами. Ну, пускай, может, хоть тут будет польза. К чему приспособлен больше всего мальчишка, мы пока так и не поняли. Вот когда Лют и Лунь появились, сразу было ясно — воины. Про Медвянку и Ёлку даже говорить не приходилось, они с рождения предопределены — одна к ведунству, пограничному, сумеречному, привратническому, другая к лекарству да целительству.

Я тоже быстро определилась, хоть и случайно всё вышло, а вот Ян — непонятно пока. Что-то следующее поколение найдёнышей у нас такое, и не сказать, чтоб совсем бесталанное, а в чём именно талант, сразу и не разберёшь.

Впрочем, матушка говорит, что такое бывает, и переживать пока совершенно не о чем.

— Принесла? — на пороге избы меня встретила Ёлка, полоснув неласковым взглядом чёрных глаз. — Давай сюда. Заждались уже тут, каждая минута на счету, а она ходит, бродит, ворон считает, – и скрылась за дверью, чуть не ударив меня по лицу косой с тяжёлым бисерным накосником.

— Да ты посмотри, какая господаряня! Если так надо, сама бы шла, — проворчала я в закрытую дверь. Впрочем, чего ждать от Ёлки? Не прокляла, и на том спасибо. Добрая она у нас, только обругала, а могла и серпиком пырнуть!

Ещё раз мысленно фыркнула на ведунью и повернула домой. Сейчас Медвяна встанет, помогу ей с завтраком. Потом с братьями оружие посмотрим, почистим и завтра на охоту. Если, конечно, погода не испортится. Я ещё раз посмотрела на тёмное небо, которое пока и не думало светлеть. За частоколом завыли волки, протяжно-протяжно и далеко-далеко. Не подходят они обычно к жилью. Но…

Им ответили наши псы. Тоже воем, почти неотличимым от волчьего. Почуяли родичей.

Здешних собак никогда не держали на цепи, и часто они убегали в лес, возвращаясь уже щенёнными и рожая больших, крепких, сильных детёнышей. А иногда с ними приходили их отцы — огромные волки с шерстью дымчато-пепельной, с переходом в белое. Волки не подходили близко к жилью, держались в стороне, но горе было тому, кто обидел их потомство. А псы росли, и домашняя кровь снова мешалась с дикой.

От своих отцов они унаследовали быстроту, звериное чутьё, кинжальные зубы и умение выживать, а от матерей — бесконечную преданность человеку и понятливость. Больше нигде не было таких волков, больше нигде не было таких собак.

Когда я вернулась, Медвяна уже встала и достала из печи томившуюся там всю ночь кашу и галынь - томлёную брюкву, тёмную да сладкую, необыкновенно вкусную, если её молоком запивать. Вон и кринка козьего стоит, но мне может ни глоточка и не достаться. Посередине стола лежал маленький круглый хлебец, рачительно накрытый рушником. Я вздохнула: не густо, и то, думаю, хлеб пополам с травами. Мало, хлеба мало, не выменять, не купить, а уж про посеять молчу — где мы сеять-то будем в лесу?