Ольга Кипренская – Лихолетье. Наемница князя (страница 1)

Ольга Кипренская

Лихолетье. Наемница князя

Предисловие

— Чьих будешь? — рослый воин на гнедом коне с удивлением поглядел на встреченную девчонку. Полузаметённая узкая лесная дорога петляла между деревьями и ныряла дальше в чащу. Поэтому и странно было встретить здесь человека, да ещё и идущего прочь от села с мешком за спиной. И лишь поравнявшись с ним, всадник разглядел, что это девушка, в волчьем полушубке и закутанная в серый платок по самые брови.

Путница остановилась, не спеша спустила с плеча мешок, разогнулась и в упор посмотрела на всадника.

“Словно мавка, дух лесной нечистый”, — подумалось ему. Глазищи огромные, чуть ли не в пол-лица, голубовато-серые, холодные, как лёд, выстуженные, а в глубине будто зелень просвечивает. И прядь из-под платка выбилась светлая, аж изжелта, как солома. А сама высокая, прям дивно высокая для девки, особенно крестьянской. Да и не в каждой княжьей семье такие родятся…

— Своя собственная, — ответила она дерзко, глядя ему в лицо. Конь беспокойно пристукнул копытом, косясь на таинственную незнакомку. Всадник едва слышно выругался. От деревни далеко, глаза не прячет, не смущается, разговаривая с таким важным господином. Даже в поклоне не согнулась. Стоит, как княгиня, словно ей тут кланяться должны. И взгляд, боги, какой взгляд! Пробирает до самых печёнок. — А ты кто, добрый молодец?

— Пошто одна гуляешь? — не стал отвечать воин и приосанился. Ему ли девку какую-то бояться? Конь с такой постановкой вопроса был резко не согласен и попятился, всхрапывая. Путница ему не нравилась. Было в ней что-то дикое, необузданное, неправильное. И ещё пахла она волками. Не совсем обычными, но волками. Если бы не привычка слушаться всадника, задал бы стрекоча отсюда и куда подальше.

— Да хожу, брожу, на мир гляжу, — улыбнулась девушка, так тепло и ласково, что мужчину мороз продрал по коже, — себе на радость, добрым молодцам на погибель…

На этом моменте конь решил, что с него хватит, поднялся на дыбки, забил копытами, поднимая вверх мелкую сияющую снежную пыль.

— Стой, стой, а ну стой, лешево племя! — всадник едва не вывалился из седла, пытаясь обуздать пляшущего и храпящего скакуна, а когда обуздал…

— А где девка? — ойкнул он и оглянулся. Дорога была пуста. Даже следа никакого нет, ни мешка, ничего. Только десятник знакомый подъезжает, руками машет. Дескать, не дело одному выезжать, зимы студёные, лес близко, а в лесу водится всякое. Страшное водится.

— Какая девка? — удивился подъехавший. — Не было тут никого. Аль примерещилось?

— Точно, примерещилось, — пробормотал воин и сжал оберег на груди. — Чур меня, чур. Поворачивай обратно!

И припустили назад.

— Ну вот и славненько, — хмыкнула себе под нос стоявшая чуть в стороне от тропы девушка, когда оба мужчины скрылись за поворотом. — А то ходят всякие, вопросы задают глупые, от дела отвлекают.

И поудобнее перехватила мешок. Отвести глаза людям — пара пустяков, со зверями сложнее. Но… уехали, и хвала дядам, целее будут. Их счастье.

Девушка свернула в сторону едва заметной лесной тропки, чудом не заметённой после ночного снегопада. А может, и не чудом. Всадники давно уже позабылись, осталась одна цель — дотащить этот проклятущий мешок с припасами! И побыстрее, а то матушка опять ругаться будет, что по темноте пришла.

Да и братья ждут. На охоту собираться надо.

Глава 1

Серое зимнее небо было тяжёлым и холодным, как могильный камень. Метель утихла, но стужа опять пробирает до костей, щиплет голые ноги и замораживает непросохшие слёзы на ресницах в колкие льдинки. Вокруг толпа — огромная, ни пробиться, ни убежать. Челядь, дружинники, просто посадский люд. Не каждый день судят убийцу княжьего сына.

— Махонькая-то какая! — доносится до меня жалостливый бабий шёпот, переходящий во всхлип, и я стараюсь встать как можно прямее. — Дитё ж ещё, неужто смогла б…

— Домой иди, нечего смотреть! — обрывает причитания грубый мужской голос. — Сам князь дознание провёл, не нам судить теперь. Да и мать её… эх, не реви, домой иди, ничем тут не поможешь.

Холодно, как же холодно. Так холодно, что почти не чувствуется уже. Ничего не чувствую — ни рук, ни ног, ни мороза.

— Князь, пощади! — отец выскочил на помост, как был, в одной рубахе, непонятно как вывернувшись из-под охраны. — Пощади, князь, не погуби, нет на ней вины, не бери грех на душу. А спроси лучше свою…

Подбежавшая дружина живо его скрутила и уволокла в сторону. Я закусила губу. Нельзя плакать, нельзя. Ничего уже не изменишь и не воротишь. Зря отец так. И меня не спасёт, и себя погубит.

Князь даже не поднял головы. Как сидел в резном кресле, так и продолжал сидеть, глядя перед собой. Дыхание покрыло инеем небольшую бороду, и только по этому было понятно, что он ещё жив. Зато княгиня молчать не стала. Поднялась и заговорила, показывая на меня.

— Помолчи, воевода! Сам не знал, кого на груди пригрел! Что мать, что дочь! Извели они княжича зельями злыми, она, ведьмина дочь, сама своими рученьками и подала! Мало того, и моего сына, княжьего пасынка, волшбой чёрной травила, на смерть заговаривала!

Ничего я не подавала! Мне хотелось заплакать, закричать, но горло сдавило стальными тисками, и только слёзы брызнули из глаз, растапливая налипший лёд и тут же замерзая вновь. Я ничего не делала! Я никого не убивала!

Толпа начала роптать, шум голосов становился всё громче, голоса сливались, накладывались один на другой, но мне было уже всё равно. Будь что будет, скорей бы уже. И спать, ещё очень хочется спать. Просто лечь в ближайший сугроб и заснуть.

— Раз вы так просите за проклятое племя, то так и быть, пощадим, ради просьбы вашей, — голос княгини противно отдавался в висках и вызывал приступ дурноты. Быстрее бы уже. Заснуть, заснуть, заснуть. И не проснуться, — пусть будет изгоем! Пусть живёт, но даже духа её здесь не будет.

Голоса стихли, и мне показалось, что я слышу далёкий волчий вой. Изгоем — это значит уйти в лес. Насовсем уйти. Тебя не будут преследовать, и ты можешь жить, не имея права вернуться назад.

Милость.

Только маленькие девочки, оставленные в зимнем лесу, не выживают.

***

Меня вышвырнуло из сна, и я рывком села на кровати, всматриваясь в темноту и судорожно пытаясь продышаться. Подо мной не сугроб, а жёсткая кровать с соломенным тюфяком и маленькой подушкой. Да и не волки подвывают, а Лют в соседней комнате похрапывает. Но тоже близко, если вдуматься.

Пурга закончилась, и полная луна светила в окошко так ярко, что и лучины не надо — всё видно, даже ниточки на неоконченном кружеве. Меня бил озноб, и одновременно я была мокрой, как после натопленной бани. Не простыть бы и в самом деле.

— Снова кошмары? — шёпотом поинтересовалась с соседней кровати Медвяна. Вот ведь чуткая какая, даже сквозь сон всё слышит.

— Да, — я поднялась с постели, и холодный пол мигом выстудил босые ступни, помогая прийти в себя и окончательно разделить две реальности: сна и яви. — Пойду водички попью.

— Там в крынке у печи я отвар успокаивающий оставила, выпей ковшик, и полегчает, — предложила из темноты подруга. — И скажи матушке, может, отчитку сделает, все дурные мысли выгонит, зачем мучиться?

— И так пройдёт, — отмахнулась я. — Просто кошмар привиделся.

— Как знаешь, — покорно согласилась она. Даже подозрительно покорно. Лекарка у нас мягкая да уступчивая, но только до того момента, когда дело не касается хворого. Там она будет спорить со всеми: больным, родственниками, временем и самой смертью. До победного будет спорить, упорства в лекарском деле ей не занимать.

Потому-то и не взяла её матушка в преемницы — она принимает только жизнь. И никогда не поймёт необходимость смерти. А вот Еленья — совсем иное дело. Эта и с того света вытащит, и добьёт — не поморщится.

Я тихонько, чтобы не разбудить остальных, прокралась в горницу, ощупью нашла крынку с отваром и щедро плеснула в ковш. Может, Медвяна и права, и надо поговорить с матушкой, но…

Это не просто дурной сон.

Это воспоминания, которые только во сне и приходят.

И я не хочу их терять, но и удержать не получается. Пока не получается.

Я немного посидела за столом, а потом пошла одеваться — всё равно уже не усну, а дел в деревне всегда полным-полно. Мокрая от пота рубаха выстудилась и противно липла к телу, по ногам гулял сквозняк. Если ещё так посижу — точно простыну.

На цыпочках шмыгнула в комнату, взяла вещи и стала торопливо одеваться, стараясь не разбудить Медвяну. Та уже спала или делала вид, что спит, только нос из-под одеяла торчит. Мельком бросила взгляд на соседнюю кровать — там ночевала Елень, но сейчас она пустовала. Странно, неужели уже встала? И до меня, видать, раз мимо не проходила. Слишком рано даже для ведуньи, ночь почти ещё. Или случилось что? Интересно, а матушка спит? Но проверять не пойду, разбужу ещё.

Если не спит, и так узнаю.

Дом был большим, разделённым на две половины: присутственную, с горницей и печью, и спальные светёлки, у нас женская на троих, а дальше мужская, условно на двоих с “гостевым местом”. Частенько мужская половина и вовсе пустовала: то на охоте, то на работе, то на войне. Через раз матушка и меня туда грозила выселить, припоминая выбранный путь, но так за всё время ни разу и не отправила. Да я особо и не рвалась, мне и здесь неплохо было.