Ольга Катунь – Алтай (страница 3)
— РВСН — это же ракетные войска? — перебила мама. — Грозно звучит. Он там хоть не запутается, где какая кнопка?
— Тихо, мам, дальше, — остановила её Танечка.
— Ой, — вздохнула мама. — А если кто-то форму застегнёт не на ту пуговицу — у них там что, расстрел?
— Мам, ну это армия, — улыбнулась Танечка. — Тем более здесь стоит смайлик.
— Дальше! — просила мама.
— Ой, мамочки, — всплеснула руками мама. — Подворотнички! Да он дома даже носки сам не стирал! А тут подворотнички! Он их, наверное, к берцам пришивает!
— Мам, дай дочитать, — засмеялась Танечка.
— И автомат разбирают? – ахнула мама. – А потом он у них стрелять не перестанет?
— Если соберут правильно – не перестанет, – успокоила Танечка. – А за Максима точно не стоит волноваться. Он у нас тот еще Кулибин!
— Еще и бегают в противогазах. – ужаснулась мама. – А если споткнутся?
— Тогда отжимаются, мам. Или чистят картошку. Тоже в противогазах, – продолжала Танечка.
Мама поёжилась:
«Картошка в противогазе – это уже перебор».
— Армейский ритуал, – пояснила Танечка. – Слушай дальше.
— Молотком? — удивилась мама. — Он их что, в кузнице отбивал? Они теперь не мягкие, они, наверное, плоские!
— Мам, ну это же армия! — засмеялась Танечка. — Там всё плоское: и берцы, и устав, и чувство юмора у командиров.
— Главное, что мягкие, — сказала мама. — Дальше, дальше.
— О, — обрадовалась мама. — Я ему ещё в детстве говорила: будешь кашу есть — солдатом станешь. А тут наоборот.
— Мам, не дрейфь, — засмеялась Танечка. — Если каша пошла — значит, солдат в строю.
— Сигареты? — удивилась мама. — Он что, курить начал?
— Мам, зато он теперь знает, что такое «перекур», — засмеялась Танечка.
Танечка опустила письмо. Мама вытерла глаза фартуком.
— Ну что, — сказала мама. — Едем на присягу. Везём всё, что просил. Чебуреки — сверх плана.
— Мам, он чебуреки не заказывал.
— А это сюрприз. Солдатское счастье — это когда неожиданно вспоминаешь, что дома тебя любят. Даже если ты куришь. Запомни, Танька! Ни один командир не заменит горячий чебурек в минуту отчаяния.
Они переглянулись и засмеялись. Танечка тут же поторопилась за покупками.
Шли дни. Наконец всё было готово: сигареты, стельки, одеколон, станки и, конечно, чебуреки. И ещё кое-что сверх плана. Оставалось только доехать.
Электричка медленно покачивала вагоны. За окном тянулись леса, перелески, маленькие станции. Через пару часов поезд наконец дополз до места службы Максима. Там родители и сестра Максима пересели на автобус и приехали в воинскую часть.
Жара стояла страшная — пот катился градом, а воздух дрожал над асфальтом.
— Максиииим! — радостно закричала Танька, едва завидев брата. — Мы приехали!
И побежала, раскинув руки, прямо как в детстве. Брат широко улыбался, но как-то по-новому, по-взрослому. Родители обомлели: Максим уезжал ещё совсем мальчишкой, а теперь перед ними стоял настоящий солдат — по выправке, по взгляду, по тому, как он себя держал.
— Здравия желаю! — подмигнул он.
Мама заплакала и тоже кинулась к Максиму. Отец подошёл и крепко пожал ему руку. Они переглянулись: их мальчик вырос.
А потом был плац, строй, и слова, которые произносят раз в жизни.
В час дня на плац опустилась торжественная тишина.
— Смотрите, как стоит, — шепнула Танечка родителям. — Как будто всю жизнь в строю.
— Это армия, — отец кивнул, глядя на сына.
У него тоже блестели глаза — по-мужски, скупо, но сильно.
Они стояли в толпе таких же взволнованных родственников и смотрели на солдат. Танечка — в лёгком белом сарафане — сочувственно поглядывала на новоиспечённых бойцов, которые мучились от жары в деревянных берцах, но не подавали виду.
— Гляди, — шепнула мама, кивнув на солдата, который пошатнулся от духоты. — Ещё один, без стелек. Сейчас упадет.
— Не упадёт, — сказал отец. — Устав не позволяет.
Когда стройные ряды солдат торжественно промаршировали по плацу и замерли по стойке смирно, командир части произнёс торжественные слова, и над плацем прокатилось: «Служу Российской Федерации!».
Потом Максим шагнул вперёд и, почти глядя в небо, громко повторил: «Служу Российской Федерации!».
Его голос разнёсся над площадью, и мама заплакала. Ей показалось, что это Максим навсегда прощается с детством. В его голосе было всё: и детская игра в войнушку, и занозы от деревянного автомата, и высота 112,3.
Танечка замерла. Отец выпрямился. А Максим просто смотрел в небо и улыбался.
Площадь постепенно пустела. Жара не спадала, но напряжение отпустило.
Максим провёл семью по расположению части: показал казарму, учебный корпус и даже «секретный» склад, откуда никто ничего не выдавал, но Максим гордо сказал: «Тут баллистические ракеты стоят на боевом дежурстве. Шучу. Но мог бы и не шутить».
А когда зашли в расположение роты, он подвёл семью к своей кровати.
— Смотрите, — сказал он с гордостью. — Заправляю по уставу. Простынка — без морщин, одеяло — уголком, подушка — на боевом взводе.
Танечка присвистнула.
Мама провела рукой по простыне:
— Как в больнице. Даже лучше.
— Это я за месяц научился, — скромно добавил Максим.
— Молодца, наша школа, — одобрил отец.
Но мама уже присела на корточки и заглянула под кровать.
— Это что за чудовища? — спросила она, увидев берцы.
— Это мои берцы, мам, — улыбнулся Максим. — Мягкие, как тапки.
— Мягкие, как тапки? — не поверила мама. — Ну-ка, дай померять.