Ольга Катунь – Алтай (страница 4)

— Мам, они же солдатские, тебе велико будет… — не успел договорить Максим.

Но мама уже стянула туфли и с трудом натянула берцы. Встала, сделала два шага и ухватилась за кровать.

— Ой, мамочки! Да это же гири! Как вы в них бегаете?

— А мы не бегаем, — ответил Максим. — Мы маршируем. Я же их молотком отбил.

— Отбил? — вздохнула мама. — Я бы их расстреляла.

— Мам, устав не позволяет, — рассмеялся Максим.

После служивым дали увольнительную — на пару часов, за пределы части.

— Ну, куда пойдём? — спросила Танечка, крепко уцепившись за руку брата.

— К мороженому! — хором сказали Максим и мама, выходя за КПП.

Какое же вкусное мороженое было всего в пятистах метрах от части! А ещё вкуснее — курица-гриль и мамины чебуреки, которые она торжественно достала из заветного пакета.

— Мам, ты что, чебуреки с собой привезла? — удивился Максим.

— А ты думал, я без них поеду? Чебурек — это тебе не стельки, он и душу греет, и живот.

Они сидели на лавочке у ларька, ели мороженое, болтали, смеялись, а Максим рассказывал про уставщину и про то, как научился подшивать подворотнички по уставу.

— А девушки у тебя нет? — неожиданно спросила Танечка.

— Есть, — серьёзно ответил Максим. И уже с улыбкой продолжил: — Родина-мать.

Мама вздохнула, но улыбнулась. Отец усмехнулся и покачал головой:

— Ну, Родина-мать — это как командир роты. Не поспоришь, но и не обнимешь.

Время пролетело незаметно. Пора было возвращаться в часть. У КПП они долго стояли обнявшись. Мама не отпускала, отец молча сжимал плечо, Танечка уткнулась носом в его грудь. Никто не хотел разжимать рук. Глаза были на мокром месте.

— Ты держись тут, солдат, — тихо сказал отец.

— Мы будем ждать, — сказала мама. — Письма писать.

— И пироги печь, — с грустью добавила Танечка.

— Я знаю, — ответил Максим. — Спасибо, что приехали. Спасибо, что вы у меня есть.

Голос его чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Солдат не плачет.

— Приеду в отпуск, — пообещал он. — А вы пишите мне. Это, оказывается, очень важно.

— Обязательно, — сказала мама, вытирая слёзы.

— И сигареты не забудьте, — улыбнулся он уже на бегу. — Я пошутил про блок. Хватит пачки. Бывайте!

Он скрылся в дверях КПП. Танечка ещё долго смотрела вслед брату. В голове крутилось: «Надо же, голубого берета нет, а синева в глазах осталась. Мой брат — настоящий солдат. Просто пока без крыльев. Но когда-нибудь они вырастут».

Десантник не всегда тот, кто прыгает с парашютом. Иногда он тот, кто готов прыгнуть, даже если самолёт улетел. Он уже был тем, кем хотел стать. Солдатом. Сыном. Братом. Человеком, который пару часов назад сказал Родине «да» и не пожалел об этом ни разу. Человеком, который так ещё и не надел голубой берет, но носил его в своём сердце.

Глава 4. ДМБ

— Макс, опять ты направляющий! Сколько можно? — добродушно подтрунивали сослуживцы, выстраиваясь в затылок ровно по ниточке.

— Спецзадание у меня такое: первым в гражданскую жизнь ворваться, — отшучивался Максим, поправляя китель.

— Равняйсь! Смирно! — голос ротного, зычный и привычный, на мгновение заставил всех замереть. — В гражданскую жизнь… строевым шагом… с места шагом марш!

Солнце слепило глаза, и начищенные до блеска туфли горели, как зеркала. Последний раз они чеканили шаг в едином ритме — ритме, который уже завтра станет только воспоминанием.

Торжественно, при полном параде, дембеля промаршировали вслед за Максимом. В последний раз они вбивали шаг в плац воинской части, что на Китай-городе. А потом — отчеканили прямо в распахнутые ворота КПП, оставляя за воротами год службы.

Под восторженные взгляды прохожих и внезапные аплодисменты случайной публики, новоиспечённые «гражданские» в последний раз по-братски обнялись, пообещав не теряться, и разлетелись, будто птицы, в разные уголки нашей необъятной Родины. Максим на мгновение задержался, оглянулся на казарму, на плац, где осталась часть его жизни. А потом шагнул вперёд — в другую жизнь. Гражданскую.

Затем был поезд, стук колёс, мелькание станций и одна-единственная мысль: «Скоро я буду дома». Максим не помнил дороги — всё слилось в долгое ожидание, вглядывание в окно и длинные рельсы. И вот — знакомый дом, родная дверь, а за ней — голос, которого он ждал больше всего.

— Вернулся! — голос матери дрогнул и сорвался на высокой ноте, когда на пороге возник знакомый силуэт. — Танька, ты глянь… наш солдат вернулся, живой, настоящий!

Танька, забросив все дела, вылетела в прихожую и оглушительно завизжала, в мгновение ока повиснув у брата на шее:

— Ура-а-а! Дембеля на пороге! Пустите героя к сестре!

Максим сиял, как начищенная пряжка ремня, едва успевая отбиваться от объятий:

— Встречайте солдата. Службу закончил, в полное распоряжение семьи прибыл!

— Здравия желаю! — вытянулся отец, крепко пожимая сыну руку и пряча гордую улыбку в усах.

— Батюшки! — всплеснула руками бабушка, поторапливаясь к солдату из кухни с полотенцем через плечо.

На мгновение в прихожей повисла тишина — все разглядывали Максима, не веря своим глазам. Максим заметно возмужал, раздался в плечах, но тот самый озорной огонёк в глазах никуда не делся — разве что стал чуть серьёзнее.

А потом отец хмыкнул: «Ну, боец, какие теперь рубежи брать будешь?» — но Максим только покачал головой: все эти «рубежи» остались там, за КПП. А здесь начиналось нечто другое.

Максим скинул с плеча армейскую сумку, и она глухо ударилась об пол. Кивнул в сторону угла, где сиротливо стояла припавшая пылью старая удочка:

— На рыбалку хочу, пап! Тишины и карасей… — задумчиво добавил он.

— На рыбалку — это дело хорошее, — одобрил отец.

— Какая рыбалка на пустой желудок? — в разговор решительно вмешалась бабушка. — Сначала мои пироги. Небось, там, в своих академиях, и вкус их забыл, на казённых-то харчах? — в слезах улыбалась бабушка, крепко прижимая внука к груди.

— Обижаешь, бабуль! — ласково отозвался Максим. — Я этот вкус в караулах вместо устава цитировал!

— Ишь, балагур, — довольно прошептала бабушка, украдкой утирая слезу краем платочка. — Садись за стол. — И, подкладывая внуку самый большой кусок румяного пирога, выдохнула: — Слава Богу, дома!

Пирог рассыпался на языке — тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой, совсем не такой, как в столовой, где еда была точёной, без души. Максим закрыл глаза на секунду: «Вот оно, счастье».

— Так, Максим, рассказывай, — Танька, наконец, отлипла от брата и присела рядом на край стула. — Как там Москва? Или ты только ракеты свои видел?

— Москва, сестрёнка, она как большая ярмарка, — Максим степенно отломил еще кусок пирога, из которого тут же повалил ароматный пар. — Шумно, людно, все куда-то бегут. Там как в столовой, всем раздали тарелки, а еды нет.

— И то верно, — подхватил отец, подвигая сыну кружку с темно-янтарным чаем. Ты лучше скажи, с боевой техникой-то подружился? Или только плац топтал?

— Батя, в Академии РВСН с техникой не дружат, её там уважают по имени-отчеству! — улыбнулся Максим. — Теперь я в любой железке разберусь. Хочешь — твою старую Волгу переберу, хочешь — Запорожец, чтоб не чихал на всю деревню.

— Ты ешь, ешь, соколик, — не унималась бабушка, — Чтоб ни одного пропуска приёма пищи! А то плечи широкие, а щёки — одни ямочки остались.

— Бабуль, так это же для аэродинамики, — с серьёзным видом заявил Максим, уплетая пирог. — Чтобы встречный ветер при беге не мешал.

— Аэродинамика, говоришь? — хмыкнула бабушка, — ну-ну. Вот завтра пойдёшь картошку окучивать — там и проверим твою аэродинамику, — беззлобно ворчала бабушка, подливая в большую кружку внука горячий чай.

— Есть, товарищ бабушка! — отрапортовал Максим, пряча улыбку в пироге, - Только из армии, а уже в наряд на сельхозработы, - картинно вздохнул Максим, обращаясь к сестре. Никакого почтения к защитнику Отечества! — улыбался он.

Танька захихикала.

— Почтение у нас по расписанию — сразу после прополки! — уточнила Таня. — А пока — маме слово, она полдня на часы смотрела, пока тебя ждала.

Мать, молчавшая всё это время и просто любовавшаяся сыном, лишь тихонько коснулась его руки:

— Пусть ест, Танечка. Пусть просто побудет дома. А картошка с карасями – они подождут. Караси сегодня тоже, поди, радуются, что Максим вернулся.

— Про карасей это ты метко, мам, — Максим улыбнулся, откидываясь на спинку стула и чувствуя, как приятная сытость разливается по телу. — Я пока в поезде ехал, всё представлял, как на своё старое место у заводи приду. Там, наверное, уже борщевиком всё заросло?