Ольга Карелина – Иеремиевы огни (страница 48)

Она осеклась, зажала рот руками, но Аспитис услышал главное и не смог ничего сделать со своей давно выработанной системой защиты.

— О, должно быть, из-за альмеги, — с сарказмом сказал он, глядя Анжеле в глаза. — Чистое зло, без примесей. Сколько раз меня пытались убить все подряд, считать не берусь, но лично мой брат — ровно десять. Я, заметь, его ни разу, но это частности. Конечно, миром должна править доброта, абсолютно с тобой согласен. Что поделать, раз каждый воспринимает её по-своему и за свою правду готов не только умереть, но и остальных положить за компанию.

— У вас ведь есть шанс хоть что-то исправить, — тихо и бессильно сказала Анжела, безвольно опуская одну руку, а второй бездумно хватаясь за свой кулон-лодочку — так в обиходе называли символ ангелизма. — Закрыть один ящик Пандоры и не открывать другого. Вы ведь совершенно не знаете, к каким катастрофам это может привести. Вы всё делаете ради эксперимента и себя. А остальным — разгребать? Когда вас не станет?

— Движение вперёд всегда даётся кровью и болью, — заметил Аспитис, в удивлении осознавая, что совершенно не злится на неё. Скорее, расстраивается, что и она не хочет слышать никаких мнений, не совпадающих с её собственным. — Пока не сделаешь, не узнаешь, добро это было или зло.

— А почему я тогда всегда знаю, чем являются мои поступки? Почему уверена, что живу по совести, и действую исходя из неё, а не из праздного интереса? И почему вы считаете, что вправе себе позволять что угодно?

— Может, по статусу положено? — Аспитис схватил её за руку и дёрнул к себе, уже плохо соображая, что делает. С упрямством он предпочитал бороться силой и давлением, а не постоянным стуком в заклинившую дверь. — Ты сама лучше посмотри, до чего тебя довела твоя совесть. Здорово, что она у тебя есть, плохо, что бессовестным ты позволяешь на ней паразитировать. В своих розовых очках ты не заметила возле себя сволочь, а потом, когда он воткнул тебе нож в спину, вместо того чтобы наказать его, пошла на соглашение. Думаешь, он просто так перекрыл тебе доступ к мало-мальски прилично оплачиваемой работе? Он отберёт у тебя ребёнка — просто чтобы не мнила о себе слишком много. Выставит недостойной его воспитывать. Пойдут слухи, и тебе откажут и в должности младшей медсестры. Ребёнок окажется в интернате. Что тогда будет говорить тебе совесть, Анжела?

Окаменевшая, Анжела с усилием втянула ноздрями воздух и, как Аспитис ни пытался её удержать, вырвала руку. Потом спокойно, чеканя каждое слово, сказала:

— Что я сама виновата. А вы хоть в чём-то себя обвинить сможете, Ваше Высочество? И это что-то исправить?

Аспитис отвернулся. Хмыкнув, Анжела вышла. Буравя взглядом простыню, укрывающую закованные в гипс ноги, хорон думал, что каждый раз находит на него, стоит им начать спорить, и так погрузился в это, что вздрогнул всем телом, когда слева раздался сиплый укоризненный голос:

— Ты совсем не умеешь разговаривать с девушками, Аспитис.

Он повернул лицо: Рэкс смотрел на него, чуть склонив набок голову — насколько позволял фиксирующий воротник. Начинается. Аспитис фыркнул.

— А то ты умеешь. Кажется, у тебя была всего одна женщина за всю жизнь?

— Друзей и подчинённых ты не считаешь? — с иронией отозвался Рэкс. Слова он выговаривал не совсем чётко, но вполне разборчиво. — Вроде ты всегда был неплохим психологом. Твои комбинации вечно играли на чувствах всех вовлечённых. Зачем же здесь пытаешься не заворожить её, а задавить?

— Ты мне предлагаешь под неё подлаживаться? Девчонку, которая жизни толком не знает? Замотать скотчем трескающиеся розовые очки вместо того, чтобы их сорвать окончательно?

— Чтобы что-то получить, надо что-то отдать, — философски заметил Рэкс. — Мне не совсем понятно, зачем тебе вообще надо, чтобы она была на твоей стороне, но разве людей так завлекают в сети?

— Я сам себе уже неделю пытаюсь ответить на вопрос, почему никак не могу перестать о ней думать, — неожиданно для себя признался Аспитис. — А главное, почему меня так режут все эти её выступления. Я ей должен и то, и это, и пятое-десятое. И не боится же…

— Вряд ли Анжела считает, что ты ей что-то должен. Скорее, пытается понять, какой ты на самом деле, и один за другим бросает пробные камни.

— Боюсь, в кои-то веки ты неправ, Рэкс. Она пытается себя понять, а не меня. До моего появления в её жизни всё было чёрно-белым и кое-где, пожалуй, цветным. Понятно и просто до безобразия. Там зло, тут добро. Определённое мнение по поводу ГШР и противостоящего ему ужасного Аспитиса Пикерова. А тут вдруг начали открываться подробности. И что ГШР с МД не враги, и что самим лидерам могут желать смерти: хорошему — вроде как хорошие, плохому — наверное, ещё более плохие. И что злой-презлой Мессия-Дьявол так и не убил пресветлого Рэкса Страхова за то, что тот застрелил его жену…

Он украдкой посмотрел на Рэкса — тема была затронута больная, и было интересно, как тот на неё отреагирует. Лицо Рэкса выражало лишь внимание и лёгкую задумчивость.

— Знакомая ситуация, — согласился он. — Мой бывший агент, собственно кто помог Дилану бежать, после подобного пересмотра ценностей схватился за голову и устранился от власти. Я не стал мешать, люди должны сами уходить и возвращаться. А тебе, видно, претит мысль, что человек, которому ты обязан жизнью, не принимает особенностей твоего мировоззрения?

— Откуда ты знаешь такие подробности?

— После твоего утреннего приветствия приходила Гери для перевязки. Ознакомила со всем, что здесь произошло. Ты спал. Так что, принципиально завербовать Анжелу?

— Да ничего не принципиально, — Аспитис раздражённо потёр лоб, на котором уже не было повязки. — Я просто с ней разговариваю, потому что больше не с кем. Кто ж виноват, что одним своим существованием я попираю всё, во что она верит?

— А добивать потом обязательно? — вежливо осведомился Рэкс, вроде нейтральная улыбка которого отдавала насмешкой. — Слово «компромисс» тебе знакомо? Или хотя бы фраза «Прости, но я думаю по-другому»? Впрочем, даже с этим у вас вряд ли что-то может получиться.

— Это почему же? — Аспитис посмотрел на своего визави с подозрением: как он только догадался, что именно в этом направлении мысли текут в последнее время? Рэкс с лёгким презрением фыркнул:

— Чтобы люди могли продержаться друг рядом с другом чуть дольше, чем того требует страсть, у них должно быть что-то общее. И не просто поверхностное вроде любви к конкретному виду маргариток, а фундаментальное. Любовь как вьюн: чтобы добраться до солнца и распустить бутоны, ей нужна опора, желательно крепкая и без облупившейся краски, чтобы не ранить усики. Иначе этот вьюн провиснет до земли и задохнётся от недостатка света. А ты поймёшь, что из общего у тебя с человеком разве что так и не поделённая в суете коридорная тумбочка.

— И что же у вас общего — фундаментально — с Ледой? — саркастически вскинул брови Аспитис, до глубины души поражённый и глубиной сказанного Рэксом, и его категоричностью.

— Взгляд на мир, — усмехнулся хорон. — Она тоже полагает, что всё должно быть устроено по справедливости. Когда она ещё работала юристом, она ни за что не бралась за дела, где нужно было защищать ложь или грязные деньги. Один раз я даже изменил для неё закон, хотя пришлось собрать целый консилиум для моего убеждения.

— Так вот кому я обязан резко скакнувшим числом вернувшихся уголовников, — рассеянно проговорил Аспитис. — И на чём базируется эта ваша вселенская справедливость? Каждому по счастью, и пусть все радуются?

— Скорее, принцип мести. Отвечать тем же, что сделали против тебя.

— Подожди, ты не путаешься, коматозник? Не «поступай так же, как хочешь, чтобы поступали по отношению к тебе»?

— От политравмы слышу, — парировал Рэкс и рассмеялся хриплым смехом. — Нет, ты не ослышался. Знаешь о парадоксе заключённого?

— Что-то знакомое, но…

— Это из теории игр. Два заключённых сидят в тюрьме по подозрении в соучастии в преступлении. Каждому отдельно предлагают предать своего товарища, дав против него показания. Если один свалит всю вину на другого, а тот смолчит, ему дадут длительный срок, а первого выпустят на свободу. Если каждый сдаст другого, обоих осудят, но наказание смягчат. Если же оба заключённых, не договариваясь, откажутся от предательства, доказательств окажется недостаточно для обвинения в главном преступлении и их осудят за что-нибудь более мелкое и менее страшное. Сначала кажется, что выгоднее всего, с расчётом на доброту, предать. В единичном допросе так, конечно, и будет. Но если за каждое подобное действие выставить определённое количество очков: три за взаимное непредательство, пять сдавшему, если другой промолчал, одно каждому, если сдадут друг друга, и, скажем так, отпустить допросы в вечность, наибольшее количество очков постепенно начнёт завоёвывать не тот, кто всегда предаёт, а тот, кто просто аналогично отвечает на предыдущее действие соперника. Сначала он даёт фору, надеется на добропорядочность и предпочитает не сдавать подельника. Однако, сам знаешь, праведников мало. После первого же предательства он отвечает тем же. И так далее.

— Ты хочешь сказать, такой стратегии ты придерживаешься и по жизни, и в политике?! — не поверил Аспитис.