Ольга Карелина – Иеремиевы огни (страница 50)

А потом, примерно месяца два спустя, он случайно увидел её с Эдрианом. Она держала его за руку, говорила что-то неслышимое — и Аспитис понял, что для ещё одного его друга та сторона оказалась привлекательнее. Точнее, Эдриан — с его статусом, свободными деньгами, почётом, кучей фанатов. Только, в отличие от случая с тем приятелем, который когда-то навёл Эдриана на его брата, совсем не ожидавшего подставы, сейчас Аспитис буквально ощутил, как ему в сердце вонзился нож. Его даже пошатнуло — он не хотел верить. Но пришлось: Маарика нагнула голову Эдриана к себе, и, не желая смотреть дальше, Аспитис убежал.

Он бродил по сумеречным улицам, не видя, куда идёт, и в итоге наткнулся на Маарику. После первого же вопроса, что это он такой хмурый, Аспитиса понесло. Маарику он обвинил даже в том, чего не видел, и не захотел слушать оправданий. Так и не сумевшая вставить и слова аурисса впервые на его памяти расплакалась и, развернувшись, побежала на другую сторону улицы. Как раз переключался зелёный пешеходный на красный, но она успела бы дойти до конца, если бы почти у самой бровки не споткнулась. И шедший издали автомобиль, водитель которого тоже рассчитывал, что Маарика ступит на тротуар прежде, чем он проедет, не успел затормозить.

Одеревеневший Аспитис стоял на одном месте, пока не приехала скорая. А потом, почти сразу, и серая машина с глухим кузовом и целым ворохом чёрных мешков, в один из которых закрыли так и не пришедшую в сознание Маарику.

Это была первая из множества смертей, которые Аспитис видел собственными глазами, и первая, в которой виноват действительно был один он. Потому что вечером, когда он, оглушённый, вернулся домой, его схватил за ворот рубашки Эдриан и пригрозил, что, если его «подружка» ещё раз посмеет угрожать ему и сажать на руки синяки, он не посмотрит, что она девушка. Тем более что девушек можно поставить на место отнюдь не избиением. Ты имей это в виду, Аспитис, сам знаешь, меня отмажут, даже если я случайно её в процессе убью…

От осознания того, что он натворил в своей горячности, вот так запросто подвергнув сомнению верность своего единственного друга, Аспитис выпал тогда из реальности почти на неделю. Потом, придя в себя, пообещал себе же, что более этого не повторится. И, получается, повторилось. Только не в том, что он подумал изначально.

Хотя и в этом, конечно, тоже.

— Знаешь, Рэкс, ты тоже отлично играешь на чувствах, — хмыкнул Аспитис, восстановив некоторое подобие душевного равновесия. — Как минимум на моих. Не понимаю, как тебе это удалось, но, кажется, просить прощения должен я, а не ты. Не хочется уточнять, но…

— Да, ты всё правильно понял, — без тени улыбки отозвался Рэкс, на какое-то время становясь тем же недосягаемым и всеведущим существом, которым был в Седе. Всё-таки он был далеко не таким добряком, каким казался. Просто до поры до времени великодушно делал Аспитису скидку на все жизненные обстоятельства, которые превратили его в такого, каким он являлся и какого не хотел менять. Тоже до поры до времени.

— Прости, — попросил он — это удалось куда легче, чем он ожидал. — Я думал, больше не наступлю на те же грабли, но… Теперь точно в последний раз! Веришь?

— Верю, — улыбка Рэкса буквально стала для Аспитиса лучом света из-за забранного решёткой окна. — Давай теперь: да или нет? Объединению — быть?

Краем глаза Аспитис увидел, как на последних его словах отворилась дверь палаты и кто-то вырос на её пороге, но это не имело значения.

— Быть, — кивнул он, в одно мгновение освобождаясь и от тяготящих его сомнений, и от тёмных мыслей, и тут же с порога раздался знакомый голос:

— Какие, однако, интересные новости. Даже не знаю, стоит ли мне теперь соваться с моими.

— О, конечно, стоит, — заверил гостя Рэкс, и Аспитис наконец повернулся к двери. — Ты проходи, Домино, а то сквозняк. Тебя им сюда занесло? Говорил я, что к режиму питания ты относишься чересчур уж легкомысленно.

Домино, в защитном плаще, сливающемся цветом с его волосами, небрежно забранными в хвост, тёмных штанах, заправленных в полувоенные ботинки, и со странными пятнами на рукавах обеих рук, смутно напоминающими запёкшуюся кровь, возвёл глаза к потолку, выразив лицом всё своё неприязненное отношение к нотациям, и, чеканя шаг, направился к Рэксу и Аспитису. Остановился ровно посередине и доложил:

— Азат мёртв. Знают «Атра фламма» — и я. Нужны подробности?

— Стульчик возьми, — Рэкс кивнул на свою левую сторону. — И рассказывай. Ты ведь изначально не с этим ехал?

— Хотел развеяться, проверить, что тут у вас происходит, и, если повезёт, поговорить с тобой, — согласился Домино, придвигая на ту же середину себе стул. — Всё остальное — сам понимаешь…

— Вихрь вероятностей, само собой, — усмехнулся Рэкс. — Мы слушаем, Домино.

Дурные предчувствия начали терзать Домино задолго до того, как стало известно о предательском подрыве оружейного склада, под завалами которого оказались Рэкс с Аспитисом, но, поскольку суеверным он никогда не был, а собственной интуиции доверял через раз, когда её предсказаниям были логические предпосылки, общая тревожность выливалась у ауриса стандартным путём — в работу. Даже вечно приглядывающий за ним Рафаэль — чуть ли не единственный человек, к которому Домино хоть немного прислушивался — не мог в эти недели загнать его домой, что уж говорить о Крайте, который и сам не отличался тягой к отдыху. Когда сообщили о том, что мировые лидеры временно выбыли из строя — и это Керен ещё умолчал об угрозе для их жизни, на тот момент имевшей место, — Домино стал мозговым центром, управляющим войсками на Севере, за неимением других кандидатов — и наконец получил более чем весомую причину не появляться дома.

Это, конечно, не могло кончиться ничем хорошим, но Домино предпочитал в общей запаре не думать ни о чём, кроме давно набившего оскомину Севера. Первые четыре дня он безвылазно просидел в кабинете президента ГШР, вместе с Ренатой и ещё парочкой советчиков изучая полученные разведданные и сведения об идущих боях и на их основе выстраивая тактику наступления — такого, чтобы «Аркан» не ощутил разницы между здоровыми и больными Главнокомандующими, на пятый наконец буквально на полчаса заскочил домой. Нужно было забрать одного охранника и ввести в курс дела другого, а заодно и показаться на глаза суровой няне, уже не раз отчитывавшей работодателя за его небрежное отношение к собственной дочери. Всё как обычно, ничего нового, Домино даже толком не запомнил этой короткой поездки, весь пребывая в мыслях о западной части Севера, где сейчас лежал в коме Рэкс и приходил в себя Аспитис, а войска под управлением Сейи и Цезаря гнали аркановцев в центр. Он даже на претензии няни отозвался рассеянно, не ощутив привычных угрызений совести, — сразу уехал, чтобы не пропустить чего-то важного в Управлении.

И, спустя полчаса, звонок. Выслушав заикающуюся няню, впервые изъясняющуюся не чёткими, до последней буквы продуманными фразами, а спотыкающуюся на каждом слоге, Домино испытал давно позабытое чувство — как с ног до головы он цепенеет от охватившего его холодного ужаса. Внимательно наблюдавшая за ним Рената немедленно потребовала подробностей, заставив тем самым Домино шевелиться и что-то предпринимать. Эжени исчезла — несмотря на бдительное око почти никогда не отлучающейся от этой непоседы суровой няньки и четырёх охранников, трое из которых следили за садом, в котором она гуляла, пока её отец решал проблемы с кадрами. Няня за прошедшее время самолично осмотрела каждый квадратный сантиметр сначала сада, потом особняка, но девочки нигде нет. Скорее всего, сбежала, когда все отвлеклись на Домино (а сама няня — на одну минуту), через единственную, случайно обнаруженную, неплотно стоящую штакетину забора на заднем дворе. Что это, опять злой рок? Наказание за пренебрежение?

Домино с Ренатой немедленно организовали поиски. Соседняя с садом видеокамера, снимающая улицу (Домино жил без соседей, на отшибе), показала, что, отбежав от дома, Эжени встретила никому не знакомого пожилого риза, выглядевшего добродушным дедушкой, который за руку и увёл её от родного дома. Последующие попытки их отследить ничего не дали: риз совсем скоро посадил веселившуюся Эжени в машину и сумел как-то так хитро вывернуть из-под ближайшего моста, что не попал ни на одну камеру. Крайт умчался в аналитический центр с заданием начать искать по Канари тёмно-красный седан — то ли «пустельга», то ли «неясыть». И без номеров, что заставляло думать о совершённом похищении. А Домино, семь лет назад опять начавший курить, тщетно пытаясь успокоить трясущиеся руки, ушёл в курилку думать.

Он так там и завис на следующие два часа: ни работать, ни как-то участвовать в поисках не оказалось решительно никаких сил. Мысли путались, чувство катастрофичности произошедшего — причём, как и всегда, очевидно по его вине — парализовало его, и всё, что Домино мог, это молча выслушивать отчёты суетящихся Ренаты и Крайта. Как же, чёрт подери, так жить, чтобы наверняка избегать подобных случайностей? Дом всегда казался Домино неприступной крепостью, его единственным оплотом, в котором всё шло так, как он того хотел, в полной зависимости от его планов и действий — в отличие от того же Управления, где властвовал Рэкс со своей слишком сложной логикой. И… вот так запросто, раз — и его дочери больше там нет? Как тогда отца и всей семьи? Может, тогда не стоило и трепыхаться, пятнадцать лет назад?