Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 49)

Он пожимал плечами:

– Да вроде нет… Хотя… точно не знаю.

Затруднений с деньгами он не испытывал. Он купил себе новую удобную одежду. Он крепко подружился с жизнерадостным рыжим Рэми и с удовольствием гулял с ним. Вдвоем они спускались к реке и не спеша возвращались после того, как пес наплещется вдоволь на отмели. Собака должна была хорошенько просохнуть по дороге после купания, иначе она приносила на мокрой шерсти кучу песка.

Он любил провожать Линду на работу в госпиталь и ждать ее, старательно готовя для нее ужин или завтрак. Раньше художник совсем не умел этого делать и не пытался браться за стряпню, а теперь вдруг стал чувствовать какое-то особое вдохновение, занимаясь кухонными делами.

И очень много работал. Картины этого периода уже не повторяли бесконечно абсолютно абстрактные мотивы. На них можно было различить определенную конкретность, предметность.

Ему нравилась несуетность новой жизни.

Иногда приглашали в гости кого-то из знакомых. Чаще это был доктор Энтони Гамински, или Элис с супругом, или искусствовед Томас Мессер.

Чтобы избежать множества вопросов, на большинство из которых он не мог или не хотел отвечать, Кандинский задавал их своим гостям сам. И узнавал много нового об Америке и американцах.

Кандинскому на самом деле все чаще казалось, что он вжился в образ парня из Аризоны. И даже не потому, что его одолевали чужие сны и видения.

Вдруг в его работы стали врываться индейские мотивы.

Откуда он мог знать, как выглядели древние вожди навахо? Предполагал ли, что представляли собой старые шаманы? Видел ли когда-нибудь, знал ли, как одевались индейские женщины, что такое хоган и где пролегали пути племен? Кто дал ему это знание? Как оно внедрилось в душу художника, как возникло в мозгу?

Когда он становился за мольберт, вдруг понимал, что знает все это, будто бы видел только вчера. Видел глазами индейского парня и понимал его мозгом. Ему казалось, что у него теперь две души…

Он думал о том, какой душой он прикипел к Линде. Нет, это не были чувства Василия Кандинского, человека, много познавшего на своем долгом пути, любившего не раз. Это была любовь Дэвида Паладина, молодого, горячего, прошедшего смертельную боль, но открытого новым чувствам, радующегося жизни и испытывающего захватывающее наслаждение ощущениями, которые давала любовь.

Случалось, Мессер заговаривал о возможной поездке Дэвида в Аризону к родителям. Представители военного ведомства отчего-то были заинтересованы в этом. Вероятно, их интересовало, как поведет себя «русский индеец» на родной земле.

Решение поехать в Аризону приходило постепенно. Не то чтобы он начал скучать по родине Дэвида и по его родным… Хотя подобное неопределенное чувство в его душе изредка ненадолго просыпалось… Нет, это было другое. Любопытство? Интерес? Тяга к приключениям? Пожалуй, всего понемногу.

Кандинский всегда был достаточно смел в своих решениях, оттого легко мог поменять место жительства, работу и даже судьбу. Дэвид Паладин тоже никогда не держался за тот клочок земли, на котором ему довелось существовать. Его всегда манили дальние пути. И он никогда не стремился угадать, что ждет в конечной точке.

Линда пыталась отговорить:

– Дэвид, нужно подождать еще немного! Аризона так далеко! Это сложная дорога даже для здорового человека! А твои ноги только начали заживать! Неужели ты отправишься в путешествие в ортопедических скобках и с тростью?

Кандинский соглашался с нею, но мысли его все чаще уплывали туда, на родину предков его молодого индейца.

Линда настаивала:

– Тогда я поеду с тобой! Можно уговорить главного врача отпустить меня ненадолго, он поймет!

Кандинский и рад был бы поехать с женой, но тут в его душе просыпался гордый навахо:

– Я справлюсь! Я не знаю, что ждет меня там, но рисковать тобой, твоим покоем и благополучием, любимая, не стану!

– Ах, Дэвид! – волновалась она. – О каком покое ты говоришь! Разве я смогу спать спокойно, не зная, где ты и что с тобой!

В один из вечеров она стала рассказывать о планах супруга Мессеру. Он отнесся к этому спокойно:

– Да, Аризона далеко. Нужно ехать через несколько штатов. Но ведь существует авиасообщение.

Кандинскому даже в голову не приходило, что можно добраться до индейской резервации на самолете. В Дессау, где был расположен завод «Юнкерс», ему часто приходилось наблюдать за полетами спортивных, военных и даже пассажирских самолетов, но полететь самому казалось странной идеей.

Он прожил жизнь, большая часть которой была связана с самым земным, привычным транспортом: повозкой, пролеткой или иногда удобной богатой каретой. Будучи ребенком, вместе с родителями, впервые сел в вагон поезда. В дальнейшем всегда с удовольствием путешествовал по железной дороге. Потом освоил велосипед, что было и шиком, и прогрессом. А на автомобилях в прежней жизни ему приходилось ездить не часто.

Он помнил, как в детстве с тетушкой и кузеном в конной пролетке ездили на Фонтан смотреть самодвижущийся экипаж «Панар-Левассор». Машина принадлежала звезде одесской журналистики господину Василию Навроцкому, и пол-Одессы собиралось у его дома смотреть диковину. Дамы, принарядившиеся по такому случаю, складывали свои кружевные зонтики и аплодировали неожиданному, резкому и странному звуковому сигналу автомобиля.

А мальчик Вася Кандинский, вернувшись домой, сразу же доставал бумагу и краски и рисовал «Панар-Левассор», а рядом – его знаменитый звуковой сигнал. Был этот трубный глас темно-фиолетовым, постепенно переходящим в коричневый и далее в желтый, звучащий в голубом одесском небе ярко и жарко.

Помнил, как в студенческой юности в Москве он впервые увидел автомобиль, как долго смотрел вслед проехавшей мимо машине, как шарахнулась от нее испуганная лошадь. И как был удивлен, узнав, что корифей книгоиздательского дела Иван Сытин приобрел «Бенц Вело» и выписал из Санкт-Петербурга для себя шофера. И как они с друзьями отправились на извозчике на Пятницкую к типографии Сытина полюбоваться его необыкновенным приобретением.

Более всего их потрясло тогда то, что Иван и сам уже мог сидеть за рулем, и машина при этом двигалась! А шофер, некто Аверий Лец, гордо восседал в больших кожаных перчатках с раструбами на сидении рядом, давая негромко указания хозяину, иногда даже покрикивая на него:

– Налево! Еще налево, ну же, резче налево! Так мы с вами в забор въедем!

Сейчас, при упоминании самолета как средства передвижения, на него нахлынули воспоминания обо всех этих технических достижениях человечества, о которых ему довелось узнать за семьдесят восемь лет жизни.

Линде единожды случилось лететь на военно-транспортном самолете за ранеными в Вашингтон, и воспоминания об этом были не самыми солнечными. Самолет прилично болтало, и она спустилась по трапу на бетон аэродрома бледная, с чувством дурноты и головокружением. Правда, обратный путь пролетел незаметно: она была занята уходом за ранеными и было уже не до собственных страданий.

Когда она рассказала об этом мужу, он улыбнулся:

– Да, любимая, я знаю! Ты из той замечательной породы женщин, которые способны жертвовать своим покоем и благополучием ради других. Как бы ни было тебе трудно, если рядом кому-то тяжелее, ты отдашь ему свою душу!

Линда, розовея, со смущенной улыбкой опустила глаза.

В это время прозвенел колокольчик у калитки. Приехал генерал Фогель.

В его присутствии Кандинский всегда чувствовал себя неловко. Все-таки стройная генеральская легенда о том, где и как он приобрел знание русского языка, умение рисовать и навык игры на фортепиано, настолько не соответствовала действительности… Но было понятно, что переубеждать Фогеля слишком длительное и, похоже, бесперспективное занятие. К тому же художник не мог сообразить, что от него нужно генералу. Тот изредка приезжал ненадолго, если, по его словам, путь его пролегал мимо. Разговор, казавшийся Кандинскому пустым, не затягивался. Генерал задавал малозначительные вопросы, не спеша угощался предложенным кофе и уезжал.

На этот раз он вдруг сказал:

– Миссис Маргарет решила навестить своих знакомых в Аризоне. Может быть, ты, Дэвид, желаешь присоединиться к ней?

– Мистер Фогель, нельзя ли узнать подробности? – осторожно поинтересовался художник.

– Я попытаюсь помочь ей вылететь в Аризону военным бортом. У нас там тоже есть свои интересы. Думаю, и для тебя найдется местечко.

Кандинский молчал, обдумывая неожиданное предложение.

– Я полагаю, это будет интересная поездка, – решил он наконец, – в особенности если мне там можно будет немного поработать.

Линда смотрела на мужа вопросительно-тревожно.

– А я? – спросила она, обернувшись к генералу. – Для меня тоже найдется местечко?

– Не беспокойтесь, пожалуйста! – ответил Фогель. – Маргарет присмотрит за Дэвидом. Когда-то они были большими друзьями. И не ревнуйте: моя жена человек высоко моральный, а Дэвид влюблен в вас, как юный Ромео. Недолгая разлука, всего несколько дней, будет вам только на пользу. – И генерал засмеялся. А Линда снова порозовела.

На аэродроме Фогель и Маргарет подошли к Кандинскому, державшему в одной руке трость, а в другой большой сверток с холстами и красками. Жена генерала старалась разговорить художника, но он был сдержан. И в самолете сел поодаль, несмотря на то, что рядом с Маргарет было свободное место. Он просто не мог понять, как с ней общаться.