Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 48)
– Мои родители учили меня русскому языку с младенчества.
– Так. Если это правда…
– Я стараюсь не говорить неправду.
– Но если нам опять понадобится твоя помощь, ты снова поможешь своей стране?
– О чем вы, о какой помощи? Что я могу сделать для Америки? Я всего лишь художник.
– Да, я помню, моя жена не раз говорила, что у тебя душа художника… Но именно твой язык, язык индейцев навахо очень помог стране в трудную для нее пору. Ты и твои соплеменники сделали для Америки очень много. Мы не забудем этого никогда.
Художник издал тихий стон, прикрыв глаза. Потом взглянул на посетителя и произнес:
– Я понимаю, в это трудно поверить… Но я не знаю других языков, кроме русского, немецкого, французского и, поверхностно, английского.
– Ах, дорогой Дэвид! Если бы я не знал тебя раньше… Если бы не твои кораблики… А их ты помнишь?
– Нет, увы, господин генерал. Не знаю, о чем вы говорите.
– А вот, посмотри. – Он извлек из кармана небольшой деревянный брусок. – Ты можешь сделать из этого кораблик? Хотя бы самый простой?
Художник повертел деревяшку в руке:
– Думаю, что могу, но это потребует времени. А мне не хочется его терять. Лучше я напишу еще одну картину.
Однако, когда в растерянности и удивлении генерал со свитой покинул палату, он достал брусок и рассмотрел его. А потом взял костыли и вышел в сад, чтобы остро отточить о камень край стального мастихина.
Вечером пришел Томас Мессер. Он восхищенно разглядывал свежее полотно с сюжетом из дождевой капли. Тот самый серо-сиреневый с ярко-зеленым, перечеркнутый диагонально бело-желтым.
На подоконнике стоял вырезанный мастихином кораблик. Искусствовед взял его в руки и спросил удивленно:
– Что это? Ваше новое увлечение?
– Полагаю, что далеко не новое. Похоже, я занимался этим до… До своего воскрешения. Когда еще был не художником, а молодым солдатом. Или еще раньше.
Мессер долго не мог оторваться от кораблика:
– Вы продолжаете удивлять и восхищать меня, дорогой друг… Ваша последняя картина… и этот кораблик… Какая тонкая работа! Да, так о чем я хотел сказать. – Тон его стал торжественным. – Господин Кандинский! Вашими работами очень заинтересовался не только наш музей, но и Национальная художественная галерея в Вашингтоне. Это серьезное признание и соответствующая оплата вашего труда!
– Замечательно. Мне нужны будут деньги. У меня ведь ничего нет. И ни родных, ни друзей здесь… Кроме вас и тех, с кем я познакомился недавно.
Иногда искусствовед называл его по фамилии, и это была привычная фамилия Кандинский. А иногда вдруг переходил на новое имя. Художнику это казалось забавным: «Дэвид Кандинский».
– Дэвид! Разве вы не планируете вернуться домой?
– Домой – это куда? – В голове снова пронеслось: Одесса, Москва, Мюнхен, Мурнау, Дессау, Париж, Нёйи‑сюр-Сен…
– Вы ведь из Аризоны?
– Э-э-э… Да, кажется… Навахо живут в Аризоне…
– Ведь вас там ждут родители?
– Я не знаю… Возможно…
– Вы не уверены, что они живы? Хотите, я узнаю все точно?
– Не торопите меня, господин Мессер. Мне нужно хорошенько все обдумать.
– Да, безусловно, господин художник!
Кандинский стал все чаще задумываться о своей прошлой жизни. Точнее, о жизни Дэвида Паладина. Он искренне сожалел, что не расспросил генерала о прошлом их знакомстве, о миссис Маргарет, о Саре, о корабликах.
Проще всего было поговорить об этом с доктором Гамински, с которым у него сложились теплые отношения. Но доктор не знал о пациенте ничего, кроме записанного в немецкий формуляр: «Заключенный Дэвид Д. Паладин. Номер 302056. Профессия – картограф. Отказывается от сотрудничества с администрацией лагеря, ссылаясь на контузию и несмотря на силовое воздействие».
Силовое воздействие – видимо, так назывались пытки голодом, побоями и ржавыми гвоздями.
Некоторые пациенты госпиталя, узнав, что в саду творит удивительные и странные картины молодой художник, поглядывали на полотно из-за его спины, тихонько перешептывались и вежливо отступали назад, когда он просил их об этом. Майор Назаренко, заметно поправившийся и даже чуть помолодевший за последнее время, на правах друга мог встать ближе остальных.
Художник опирался одной рукой на трость. Палитра с красками лежала на маленьком столике. Попутно, не отрываясь от полотна, он рассказывал зрителям о принципах абстракционизма. Некоторые задавали вопросы, и он отвечал подробно и обстоятельно. Ему явно нравилось внимание окружающих к его работе. А для зрителей это было интересное и необычное развлечение в размеренной и скучной жизни госпиталя, не хуже очередного фильма.
Позади послышалось постукивание трости. По мощеной дорожке приближался генерал Фогель с корзинкой фруктов в свободной руке, а рядом спешили красивая стройная леди в белом костюме, в красных перчатках и красных туфельках на каблучках и совсем юная светловолосая девушка в голубом платье из тонкой легкой ткани, колышущейся от ветерка.
Зрители уважительно пропустили гостей к художнику, встали поодаль. Генерал протянул руку, но пальцы Кандинского были испачканы краской, и он смущенно отказался от рукопожатия.
Женщина радостным тоном произнесла:
– Дэвид! Дорогой мой друг! Какой ты стал взрослый и красивый!
А девушка без стеснения подбежала и, смеясь, обняла художника за шею, прижалась щекой к его щеке, восклицая:
– Дэвид! Дэвид! Ты нашелся! Мы так рады, Дэвид!
«Ну, вот что делать?» – мучительно думал Кандинский. Это же его друзья, или родные, или… Его. Дэвида. Наверное, миссис Маргарет и Сара… Господи! Сколько еще таких испытаний предстоит и как выкручиваться, как реагировать, как выходить из ситуации?!
Видя его растерянность, девушка пришла на помощь:
– Ты что, не узнаешь меня, Дэвид? Это же я, Сара, которой ты мастерил кораблики! Ну, вспомни! Конечно, тогда я была маленькой… Мы с мамой часто вспоминали тебя!
Из-за деревьев вышла Линда и, замерев, наблюдала сцену встречи.
Кандинский позвал ее:
– Линда! Подойди, пожалуйста!
Она осторожно приблизилась. Он обратился к своим новым-старым знакомым:
– Миссис Маргарет, мистер Фогель, мисс Сара! Я хочу представить вам мою невесту. Ее зовут Линда, она медицинская сестра этого госпиталя.
Он впервые произнес это слово: невеста. Линда, порозовев, растерянно хлопая ресницами, остановилась в нерешительности.
Сара бросилась к ней, горячо обняла:
– Линда! Разве Дэвид не рассказывал о нас? В детстве мы с ним были большими друзьями!
Позади раздались аплодисменты. Кто-то из зрителей захлопал в ладоши, остальные подхватили. Обстановка разрядилась, все улыбались. Впрочем, никто, кроме самого художника, и не чувствовал особого напряжения.
Генерал, тщательно подбирая подходящие слова, объяснил дамам, что некоторая сдержанность и даже холодность Дэвида есть последствие тяжелой контузии и страшных испытаний в концлагере.
«Вот и хорошо, – думал Кандинский, – пусть они так и считают».
Сара расплакалась, упала лицом на плечо матери, а следом всхлипнула какая-то пожилая пациентка госпиталя. И вот уже несколько женщин из окружавших художника потихоньку утирали слезы…
То, что потом сказал о нем Фогель, привело его в состояние недоумения, и он не знал, как реагировать на слова генерала. А тот вдруг стал говорить жене и дочке, что до войны Дэвид много путешествовал на торговом судне, где научился русскому языку – наверное, в команде были русские. А еще он научился играть на фортепиано: видимо, на судне было фортепиано. Но вполне вероятно, что он этого не помнит после контузии, концлагеря и долгой комы.
– Да, Дэвид? Ведь так все и есть?
Художник неопределенно пожал плечами. Этого жеста было достаточно, чтобы Фогель удовлетворенно кивнул.
Дорога в Аризону
1965
Иногда Кандинский вспоминал своих любимых женщин. Анна, Габриэле, Нина… О Нине он думал особенно часто, хотя и знал, что она – далекий, невозвратно пройденный этап его прошлой жизни. И никуда от этого не деться, что бы он ни предпринял, как бы ни старался, хоть из кожи бы вылез…
Ночью вдруг возникали странные видения, в которых самая неожиданная и необычная реальность переплеталась с воспоминаниями Василия Кандинского и Дэвида Паладина.
Несмотря на это, он умудрялся хорошо высыпаться и быть энергичным и бодрым. Его утро начиналось с приготовленных заботливой хозяйкой сэндвичей, крепкого кофе и обязательно кусочка шоколада, в котором он вдруг начал испытывать необъяснимую большую потребность. Просто до того, что слюна начинала выделяться при виде плитки шоколада и шуршании обертки из фольги! Линда лукаво спрашивала:
– Ты всегда был таким сладкоежкой, Дэвид?