Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 51)

Доктор Гриффит запретил Дэвиду курить, да его и не тянуло. Но сигарету, предложенную парнями, взял и с удовольствием затянулся.

– Вчера в отцовском хогане собирались старейшины. Они говорили о тебе. Я слышал не все. Но то, что слышал… Они хотят, чтобы ты искал и нашел свою душу, – сказал тот, кто рассказывал про велосипед.

– Как это?

– Это дело старейшин.

– И что нужно делать?

– Я не знаю. Я просто боюсь, что тебе будет больно…

Дэвид присвистнул:

– Даже так!

– Сегодня нужно поехать к Филу. Он ведь еще не знает, что ты здесь. Я привезу его. Он сильный и смелый человек. Его уважают старейшины. Думаю, он поможет тебе.

Дэвид еще не знал Фила, но то, что они с Филом дороги друг другу, уже ощущал. Это незначительное, незаметное, тонкое знание пеленой обволакивало душу, как и многое другое, появившееся именно здесь и сейчас.

– Ребята, а вы разве не можете помочь?

– Дэвид, ты забыл, что глава старейшин, вождь – это отец Тома, – нахмурившись, сказал Альпинист, – разве он станет слушать своего сына и его дружка… Наверное, тебе надо предупредить тех, с кем ты приехал. Твоих военных друзей.

И опять гордость заговорила в индейской душе, и Дэвид покачал головой:

– Я не ребенок! Я не собираюсь жаловаться и хныкать.

Последнее испытание

1969

Мать, наливая кофе, сказала:

– От миссис Маргарет я узнала, что ты женат на белой женщине… Это правда?

– Да, мама. Эта женщина выхаживала меня, когда я был безжизненным «овощем». Благодаря ей я снова стал человеком.

– Отчего же ты не взял ее с собой в родной дом?

– Я не в последний раз приехал сюда. В следующий раз мы будем с ней вместе.

– Ты уже думаешь об отъезде?

– Я пока не знаю… Мне надо работать…

– Ты называешь работой рисование непонятных картинок? За это еще и платят? А я растапливала твоими рисунками плиту…

– Я подарю тебе лучшее мое полотно…

Перед мольбертом он забывал о своих ортопедических скобках и почти не опирался на трость.

Его работы, созданные в резервации, где он пробыл короткое время, были наполнены индейскими мотивами. Причем любому зрителю понятно было, что художнику известно о навахо нечто глубинное, древнее, подсознательно-шаманское, колдовское, порою странное и страшное… Но с каким неукротимым вдохновением, с какой страстью он работал!

Офицер Коллинз и другие, наблюдавшие процесс, казалось, испытывали даже некоторое разочарование. Может быть, они предполагали, что в Аризоне художника ждет не только мать. Их ведь с самого начала насторожило то, что странный пациент говорил по-русски, и эта настороженность привела их сюда.

Он и сам хорошо понимал, что может интересовать Центр стратегических разработок. Но он был родом из Аризоны, и встреча с родиной должна была расставить все на свои места.

Он не замечал, чтобы его картины интересовали сопровождающих. Только Маргарет смотрела на его произведения удивленными глазами, иногда произносила:

– Ах, Дэвид!.. – и в голосе слышалось восхищение.

В ранних сумерках, когда чуть сгустилась синева неба, и художник собрал краски, заканчивая работу, он заметил стоявших поодаль индейских вождей. Они приблизились и обратились к нему на навахо. Он уже начал немного вспоминать язык и сейчас силился понять их речь.

Все в резервации знали, что наконец возвратившийся с войны Дэвид Джей перестал говорить на родном языке. Это бурно обсуждалось в придорожных кафе, в пабах и на улицах.

Высокий седой старик с морщинистым коричневым лицом, с прямой спиной, с грубыми жилистыми руками сурово произнес несколько слов, обращаясь к Дэвиду. А тот молчал, только напряженно слушал. Тогда старик сказал по-английски:

– Дэвид Джей, твоя птица улетела, покинув твою душу. Ты должен ее найти. Тогда ты вспомнишь нас. Тогда ты вспомнишь свой родной язык. Ты вспомнишь, что ты навахо и вернешься к нам. И больше не захочешь покидать свой дом.

Он повторил, твердо, хрипло, сдвинув брови:

– Человек не должен жить без своей души. Мы поможем тебе отыскать ее.

Мать тихонько ахнула и вскинула на старца встревоженный взгляд. Она принялась просить о чем-то старика, уговаривать и умолять! Он не отвечал. Взгляд его был непреклонно суров.

Чего она так испугалась?

Поздним вечером Коллинз, Уинсен и Маргарет подъехали к дому. Мужчины стали расспрашивать Дэвида о разговоре со старейшинами и вождями. Он был сдержан. Но мать, бедная испуганная мать, пыталась объяснить им намерения старейшин.

В глазах мужчин было сомнение. И только Маргарет разволновалась, что совсем не порадовало Дэвида. Он сам желал справиться с ситуацией, не опираясь на помощь покровителей. Впрочем, он же не предполагал, что может придумать совет старейшин, чтобы вернуть его душу!

На следующее утро, едва засветилась на горизонте тонкая розовая полоска, Дэвид проснулся оттого, что кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза. Перед ним стоял тот же старик. Рукой он поманил его за собой и вышел. Четверо старейшин ждали за дверью. Ни слова, только сверлящие взгляды.

– Идем! – сказали ему.

Он взял свою трость и пошел с ними. Не из покорности – из любопытства, как когда-то с матерью к шаману.

И вдруг Дэвид ощутил неприятное чувство, отдаленно, но все более ясно похожее на то, которое испытал в плену. Будто его вели под конвоем. Он ощущал не рабскую покорность, а волнение и возмущение. Не страх, но холод в крови.

Он попытался остановиться и запротестовать. Но руки старых индейцев оказались на удивление крепкими и жесткими. Он понял, что ему не дадут освободиться и уйти. Чего они хотят? Куда ведут его?

Отчего-то сильно заболела правая ступня, а потом и левая, как бывало обычно перед дождем. Он стал двигаться медленнее, сильнее опираясь на трость. Его не торопили, но и не отпускали.

На берегу холодного озера у самой воды они остановились. Дэвид не знал, конец ли это пути или просто передышка.

Один из старцев велел ему сесть на песок, но он не спешил выполнить приказание. Тогда его грубо толкнули и, свалив в воду, удерживая за шею и за руки, стащили с ног ботинки и стали срывать со ступней ортопедические скобки. Он застонал от боли, пытаясь высвободиться, вывернуться, все же смог оттолкнуть одного так, что он буквально отлетел назад и поднялся не сразу, но другие не давали парню встать. Они боролись в воде, и один из старейшин все время кричал:

– Ищи свою потерянную душу, Джей! Ищи ее, Дэвид! Если ты не найдешь ее, мы дадим тебе умереть!

Дэвид услышал рев автомобильного мотора и хотел закричать: может быть, едущий мимо услышит и поможет ему. Но едва он издавал звук, как его окунали головой в воду, не давая сделать вдох.

Все же ему удалось вырваться, благодаря отличному умению плавать и нырять. Когда он понял, что старики не могут угнаться за ним в воде, мелькнула странная мысль о том, что хорошо плавать умеют оба: и Василий Кандинский, и Дэвид Паладин…

Тем временем к берегу подъехал грузовик. Из кузова мгновенно выскочил Том, а из кабины – еще один, здоровенный, коричнево-смуглый, с крупными мускулистыми руками.

Он помог вылезти из кабины еще одному странному человеку, черному, сгорбленному, сухому, как высохшая старая коряга, хромающему на обе ноги. На голове у него была лохматая шапка с торчащими из шерсти рогами, на плечах парка со множеством нашитых на нее каких-то детских игрушек, как показалось Дэвиду.

«Шаман!» – понял он.

Увидев его, старейшины вышли из воды, в которой были кто по колено, кто по пояс, и склонили головы. Стали что-то громко, возбужденно объяснять шаману. Он отвечал им, делая повелительные жесты.

Между тем холод сковывал все больше руки и особенно больные ноги Дэвида. Ему становилось трудно держаться на воде, но подплыть к берегу он не решался.

Но вдруг он увидел, что старики уходят. Сделал несколько решительных взмахов, повернув к берегу, и вдруг ему показалось, что он теряет сознание. Хотел перевернуться на спину, но мутная облачная субстанция в голове накрыла его тяжелой волной, и он ушел под воду.

Его подхватили сильные руки Фила.

На берегу он едва пришел в себя, дрожь колотила, и он никак не мог с ней справиться. Но шаман положил руки ему на грудь и произнес заклинание. В голове прояснилось, дрожь ушла, и он смог приподняться.

Том нашел в песке его ортопедические скобки и трость.

Удивительно, но Дэвид вдруг понял, что может не только стоять босыми ногами на песке, но и идти. Без скобок и трости.

Шаман сказал:

– У тебя теперь новая душа. Далекая сойка, покинувшая Непохожего, обрела пристанище в теле молодого навахо. И когда мой Ханян-Оми уйдет в поселение умерших Омирук, я оставлю на тебя свой народ. Ты станешь шаманом, потому что без шамана навахо жить не могут.

Матери Дэвид оставил свои лучшие картины. Он возвращался домой, в Мичиган, где ждала его любимая, пообещав:

– Я вернусь. Ты же знаешь, мама, я всегда возвращаюсь!