Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 43)

Доктор заговорил:

– Послушайте, дорогой господин художник! Вы находитесь в нашем госпитале более двух лет. Все это время вы были в коме. Мы старались поддерживать в вас жизнь…

– Два года?! Я ничего не понимаю… Кто привез меня из Европы в Америку? И почему именно сюда?

– Вы не помните? Это вполне возможно в данной ситуации… Я повторю: до того, как вы оказались у нас, вы находились в концлагере Дахау. И подвергались жестоким пыткам. Припоминаете?

Его с кем-то путают. Он даже сумел слегка усмехнуться. Но вдруг тень тревоги пробежала по лицу. Он прошептал:

– Я сошел с ума? Я сумасшедший? Может быть, это психиатрическая больница? Кузен предупреждал, что меня может подстеречь этот недуг…

– Послушайте, сэр! – заговорил врач, присев на край кровати. – Буду с вами откровенен: меня посещала такая мысль. Но если допустить, что вы лишились рассудка, может быть, в результате страшных лагерных испытаний или других лишений, которые выпали на вашу долю, откуда вы можете так хорошо знать русский язык? – Врач оглянулся на переводчика, и тот подтвердил:

– Да, я слышу хороший русский.

– Странный вопрос. Как я могу не знать родной язык?

– Если вы из России, откуда вы знаете английский?

– Я много ездил по Европе. Еще в детстве с родителями часто меняли место жительства. В Москве я бывал не чаще, чем в Лондоне, в Мюнхене, в Берлине или в Париже…

– Какие языки еще вы знаете?

– Французский и немецкий. Немецкий мне ближе. На немецком говорили все в нашей семье. Французский пришлось совершенствовать, живя под Парижем.

– На каком языке вам приходилось говорить в концлагере?

– Я не помню концлагеря. Может быть, вы с кем-то путаете меня. Я уже говорил: я не военный человек.

– Хорошо. А что вы можете сказать об этом? – Доктор взял его за запястье и слегка повернул, чтобы больному был хорошо виден вытатуированный ряд цифр у сгиба локтя его левой руки.

Брови мужчины удивленно приподнялись.

– Не знаю… Раньше этого не было.

– Это номер заключенного концлагеря Дахау. Среди документов, переданных нам руководством войск Великобритании, есть формуляры заключенных концлагеря. В том числе и ваш. В нем отмечен ваш индивидуальный номер, под которым вы числились у немцев. Он совпадает с тем, что у вас на руке.

Больной, разглядывая татуировку, казалось, потерял дар речи.

– Что вас беспокоит сейчас? – спросил врач.

– Я просто не могу понять… Я не могу понять, что происходит… Все это так странно… И еще эта слабость… Подняться не могу. И почему-то болят ноги. Ступни.

– Слабость – это естественно, после двух лет комы. А ноги болят оттого, что вас пытали в концлагере. Мы старались залечить ваши раны, но все функции организма были снижены до крайней степени, поэтому заживление проходило очень медленно.

– О боже!..

Доктор обернулся к Линде:

– Сделайте инъекцию обезболивающего.

Она буквально бросилась к столику с лекарствами – так, что врач, покачав головой, сказал:

– Да не торопитесь так! Он столько вытерпел, что эта боль для него мелочь…

Больной молчал. Посетители ждали. Наконец он задал вопрос:

– Скажите, пожалуйста, война закончилась? Москва жива?

– Да, – сказал седовласый. – Москва живет! Фашизм повержен. Победа принадлежит странам-участникам антигитлеровской коалиции. США, Великобритании, Советскому Союзу и Франции.

Пациент закрыл глаза, губы его тронула слабая улыбка.

– И Франции… – прошептал он и снова повторил: – И Франции…

Он замолчал. Затем поднял глаза на посетителей:

– Моя жена русская. Ее зовут Нина. Я хочу знать о ней, где она сейчас?

– У нас пока нет сведений о вашей жене. Мы хотели бы вам помочь. Но… ответьте, как, когда и где вы могли жениться на русской женщине?

– Давно. В России. В Москве.

Посетители опять переглянулись. Переводчик пожал плечами. Доктор покачал головой. А больной заговорил опять:

– Пожалуйста, я очень вас прошу… Если можно… Больше всего меня волнует сейчас это… Может быть, она осталась во Франции? Если Гитлер побежден, она могла перебраться в Мюнхен… Или, может быть, в Россию… Нет, это вряд ли…

Доктор растерянно оглянулся на посетителей.

– Разве вы были женаты? – спросил полковник. – Вас призвали в армию США, едва вам исполнилось восемнадцать. Это по данным из вашего формуляра. Возможно, на самом деле вы были еще моложе, и значительно. Сейчас вам, должно быть, двадцать один.

– Сколько?! Вы шутите! Мне 78. Моей жене 46.

Доктор обратился к Линде:

– Пожалуйста, принесите зеркало.

Зеркальце, как обычно, было при ней, в кармане форменного платья.

Больной водил слабой рукой по одеялу:

– Но мои очки…

– Вы плохо видите?

– Мне кажется, вижу я как раз неплохо… Что странно… Я чуть ли не всю жизнь носил очки.

Он поднес к лицу зеркало. Присутствующие наблюдали за его реакцией. А она была неожиданной: он потерял сознание.

Я Сойка!

1946

За спиной была тяжелая рация. Опустившись на одно колено, он правой рукой привычно быстро вытянул антенну и по-английски произнес несколько раз позывной:

– Проводник! Проводник! Я Сойка! Я Сойка!

Дальше он говорил на своем языке. На языке, на котором он в детстве отвечал своей матери:

– Да, мам, я выучил урок. Мам, можно мне поиграть в бейсбол? Мам, все ребята уже собрались, меня ждут! Мам, я недолго!

На языке, на котором он общался с друзьями Томом Медвежонком и Чаком Альпинистом:

– Давайте, кто глубже нырнет! Кто сможет достать со дна белый камень?

На языке, на котором он утешал маленького брата и сестру:

– Айван, ты разбил коленку? Держись! Мы же с тобой дине, брат! Дине не плачут из-за пустяков. А ты, Бетси, ты-то почему ревешь? Тебе жалко Айвана? Не переживай, все скоро заживет!

Сейчас он на этом языке должен был сообщить, сколько «черных овец» и сколько «черепах» находится в долине, по которой пролегла дорога, ведущая к нефтепромыслам Европы. Ведь в его языке нет слов «танки», «эсэсовцы», «самолеты», «гранаты» и «бомбы».

Перед ним лежал текст сообщения. Он не должен ошибиться ни в одном слове. От этого зависел исход важной военной операции. А значит, жизни людей. Навахо и людей других племен. Их детей. Их отцов и матерей. Его матери. Его брата и сестры. И многих, многих таких же несмышленых, славных, милых ребятишек…

В палату вошла медсестра. Стройная, пышноволосая, с тонкой талией и внимательными карими глазами.

«Прелестная девочка! – подумал Кандинский. – Будь я моложе…»

Он только что проснулся. Во сне его посещали странные видения. Он видел себя молодым солдатом, радистом. Сейчас он силился восстановить в памяти необычный сон. Что за слова приходили ему в голову в этом сне? Что за язык? Во сне он его не только понимал – он говорил на нем свободно. Его слушали.

Внезапно вспомнились события вчерашнего дня. Ему дали зеркало, и в отражении он увидел незнакомое лицо, молодое, но будто бы изможденное, с провалившимися темно-карими глазами, с черными длинными бровями и высокими скулами. С той самой чуть заметной восточной косинкой, которую в далеком детстве тетушка называла «кандинкой».