Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 42)

Им продиктовали, и они записали в свои блокноты состав инъекций.

Доктор Гамински, самый молодой из врачей, любимчик всех медсестер, симпатичный большеглазый парень, участвовавший в военных действиях и получивший ранение в ногу, ходил, слегка прихрамывая, опираясь на трость. Его мать была родом из Одессы, и он знал русский язык, хоть и далеко не в совершенстве.

Пока медсестры колдовали над шприцами и лекарствами, пациент произнес, а доктор Гамински перевел:

– Почему вы все говорите по-английски?

– What a weird delusion… [3] – задумчиво оглянулся на коллег Гриффит и склонился к пациенту: – Are you a Russian? Dо you speak English? [4]

– I know English а little, but I haven’t spoken it for a long time… Excuse me, I’m tired… [5] – произнес он медленно, с сильным восточно-европейским акцентом.

Врачи переглянулись. Потом они долго обсуждали неожиданное событие и странного пациента. Решено было сообщить о нем военному руководству. А вдруг это русский шпион?! Русские были их союзниками в этой войне против Германии, но война – дело тонкое, а шпионское дело еще тоньше…

Его привезли из Дахау… В его формуляре оттуда есть номер личного дела и отпечатки пальцев… Концлагерная татуировка на его руке совпадает с указанной в формуляре. А два года в коме? А следы пыток на теле? Что-то тут совсем непонятное…

Элис все-таки успела приготовить мужу его любимый фасолевый суп и тыквенный пирог. И пока он наслаждался домашним обедом, рассказывала о странном пациенте, в котором два года едва теплилась жизнь, но вдруг он пришел в себя, и оказалось, что он русский! Хотя внешне на русского не очень похож, видела она русских… Скорее латинос или, еще вероятней, индеец.

– Подумай, Джастин, как этот русский мог попасть в наш госпиталь?

– Ты ведь уже когда-то рассказывала о нем. О том парне, которого приняли за труп, но твоя подруга расслышала стук его сердца. Его привезли из Дахау, когда англичане добрались до этого лагеря. Разве в этом лагере не могло быть русских?

– Да, рассказывала. Но сколько человек тогда умерли в дороге! И этот парень был похож на мертвеца. Но Линда сказала: «У него теплая щека», положила ладонь ему на грудь и почувствовала стук сердца, очень тихий, очень слабый… Потом увидели, что обе его ступни прострелены, точнее, это мы так решили, что они прострелены. А когда его осматривал доктор Гриффит, он сказал, что в ранах и вокруг них ржавчина! В его ноги забивали гвозди! Его приколачивали гвоздями, как Христа! Ты можешь себе это представить?!

– Да, могу, – нехотя ответил Джастин. – Это были фашисты из тех, что любят мучить людей просто так, ради удовольствия. А может быть, парень знал что-то важное, и они пытали его, чтобы выбить какие-то сведения. – Он на несколько секунд задумался, глядя в окно, и снова обернулся к жене: – И что было, когда вы разобрались, что он жив?

– Доктор Гриффит сделал несколько попыток привести его в чувство. Потом все поняли, что это бесполезно. В нем поддерживали жизнь, но все время думали, что он вот-вот умрет. Несколько раз возникали споры, не пора ли закончить все это… Если бы не настойчивость и решительность Линды, его бы давно не было! И вот сегодня он вдруг ожил! Ты можешь себе это представить?

Джастин молчал. Он думал о том, скольких таких могли похоронить заживо. Он вспоминал, как в самом начале войны, во время одной из атак сам был контужен и потерял сознание. И как полковой лекарь, старина Майкл, не нашел пульс на его запястье… Потом, в санитарном вагоне, он услышал историю своего спасения.

Санитары не церемонились с убитыми. Джастина волокли по грязному снегу за ноги. Шинель задралась, и снег, перемешанный с землей и кровью, набился под рубаху. Его дотащили до телеги с трупами и забросили на нее, но так неловко, что он свалился в грязь. Старший санитар обругал молодого и взял труп за шею, чтобы повторить попытку. И вдруг почувствовал едва заметное биение крови в аорте. Так что Джастин попал в лазарет, а оттуда был отправлен в тыл. Он отделался незначительной тугоухостью и частыми головными болями. Зато вернулся домой к жене и маленькой дочке. О чем еще можно мечтать в разгар войны?

Все говорят по-английски

1946

Линде в эту ночь не удалось вздремнуть ни на минуту. Привезли нескольких человек, большинство с последствиями контузий, и она вместе с напарником, здоровенным чернокожим санитаром Биллом до утра принимала их. Билл перетаскивал неходячих в палаты легко, как тряпичных кукол. Она делала уколы, раздавала порошки и пилюли, помогала переодеться в больничное, укладывала, успокаивала, заполняла документы… А мысли ее были все о нем, русском (русском ли?), бывшем «овоще».

Еще не рассвело, когда она стояла у постели этого загадочного парня. Он спал. Цвет его лица стал живым, а еще в прошлое дежурство было не разобрать, жив ли он, дышит ли… Приходилось прислушиваться и искать пульс.

Едва она тронула его за запястье, он открыл глаза цвета кофе с корицей. Она подумала о том, что только теперь узнала, каков цвет его глаз. Его лицо вдруг стало симпатичным, хотя по-прежнему высокие скулы были туго обтянуты кожей, синеватые губы мучительно сомкнуты, а на виске подрагивала голубая жилка. Острые жесткие ресницы, четко очерченные брови, прямой нос, ровный смуглый цвет кожи… Разве так выглядят русские? Она взяла блокнот и стала задавать вопросы, стараясь говорить помедленнее.

– What is your name? [6]

– I’m Vasily Kandinsky, – ответил он очень тихо. – Where is my wife? [7] – Он говорил с сильным восточно-европейским акцентом.

Линда растерянно хлопала ресницами…

В палату, торопясь, вошел доктор Гриффит, и с ним двое незнакомых Линде мужчин. Один из них, светловолосый, с приятным открытым лицом, в военной форме с капитанскими погонами. Второй в гражданском, значительно старше, с обильной сединой на висках, придававшей суровому облику оттенок благородства.

Линда спросила, не нужно ли пригласить доктора Гамински, ей ответили, что в этом нет необходимости. Молодой капитан оказался переводчиком. Он заговорил по-русски, и Линда могла только догадываться, о чем разговор.

– Добрый день. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, лучше. Где я нахожусь?

– Вы находитесь в госпитале военно-морских сил США, штат Мичиган.

– А… Теперь понятно…

– Что именно понятно, позвольте узнать?

– Понятно… Хотя бы то, почему все говорят по-английски… Но скажите, как я сюда попал? Где моя жена? О боже… Я не узнаю своего голоса… Это из-за болезни?

– Успокойтесь, пожалуйста. Все хорошо. – Седовласый слегка склонился к нему. – Я заместитель командующего десантными силами ВМС США полковник Уиллис Эберман. А это переводчик, капитан Алан Уинсен. Назовите ваше имя, пожалуйста.

– Василий Васильевич Кандинский. Как я оказался здесь?

– Вас привезли с другими узниками…

– С кем?! С узниками?!

– Да, с узниками концентрационного лагеря Дахау. После освобождения союзными войсками Великобритании.

– Как я попал в концлагерь?

– Это мы хотели узнать у вас. Где вы служили, в каких войсках? Назовите номер вашей части.

– Но я никогда и нигде не служил. Я художник.

– От нас вы можете не скрывать ваше прошлое. Вы ведь были военнопленным. Нам это точно известно.

– Этого не может быть. Повторю: я русский. Я художник Василий Кандинский. Вы можете поинтересоваться моими работами. Они есть в галереях Европы и Америки. Они есть в музеях. В музее Гугенхайма много моих картин…

Переводчик вопросительно взглянул на шефа, а тот не сводил пристального взгляда с больного.

– Давайте припомним то, что произошло с вами за последние несколько лет, – не спеша формулировал старший, а молодой быстро переводил.

Больной довольно долго молчал, собираясь с мыслями. Потом медленно, с паузами, заговорил:

– Мы с женой уехали из Москвы и жили в Германии, в Мюнхене… Потом в Веймаре и в Дессау. Я работал в школе Баухаус. Преподавал живопись. Когда нацисты пришли к власти, школу закрыли. Они заняли наше здание. Мои работы признали дегенеративными потому, что я абстракционист. Это люди, которые ничего не понимают ни в одном виде искусства. И абсолютно не хотят понимать. – Он тяжело вздохнул, помолчав, продолжил: – Все лучшие преподаватели с семьями уехали за границу. Мы перебрались в Париж… Точнее, в пригород Парижа, в городок Нёйи-сюр-Сен…

– Хорошо. Продолжайте ваш рассказ, пожалуйста. Что было дальше?

– Во Франции тоже было опасно для нас, для русских… Хотя мы с супругой, еще живя в Веймаре, приняли гражданство Германии, но… Фашизм… От войны не скроешься… Франция сначала легко покорилась этому страшному человеку… Я полагал, что смысл жизни утерян… Но было и Сопротивление. Я не мог присоединиться к нему – я слишком стар…

Присутствующие переглянулись. Во взгляде переводчика читалось удивление.

Больной замолчал. Его не торопили. Седовласый склонился к нему, прислушиваясь, но расслышал лишь тихий стон. После нескольких секунд молчания, он заговорил снова:

– Гитлер напал на мою родину. Он шел к Москве. Мне было очень, очень тяжело… Переживания не добавляют здоровья старому человеку. Но Сталинград, победы Красной армии заставляли верить. Вы знаете… У меня есть твердое убеждение… Смерть к человеку приходит вслед за утерей смысла жизни… – Он замолчал. Слеза скатилась по желтоватой коже.