Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 40)
Люди падали навзничь или лицом вниз, кто на обочину, а кто прямо в дорожную пыль. Но через пятнадцать минут снова прозвучало: «Ауф! Марш!»
Дэвид, сидевший на земле, встал, превозмогая боль. Впереди маячила спина Боба. Нужно было двигаться.
– Шнеле! Шнеле! – раздался позади голос конвоира. Видимо, конвоир был молод, потому что команды его звучали звонко и даже задорно.
Боб шел, слегка покачиваясь. У него тоже кружилась голова от обезвоживания. Дэвид поплелся за ним, думая о том, что за глоток воды сейчас отдал бы что угодно. Просить воду у конвоира было бесполезно, это он знал. Да и вряд ли этот молодой немец понимал по-английски!
И вдруг он услышал английский, слегка шепелявый, с легким акцентом:
– Walk, walk quickly! Catch up! [2]
Сквозь головокружение у Дэвида мелькнула мысль о том, что этот голос он уже слышал. Он оглянулся на ходу. Немец был невысоким, худым, белокурым парнем со светлыми бровями и красноватым, будто бы только с пляжа, лицом. Он толкнул узника прикладом, а потом направил на него ствол, выкрикнув:
– Пристрелить тебя, что ли?!
Дэвид узнал его. Это был его верный добрый друг.
– Не стреляй, Петер! – попросил он слабым голосом.
Краснота на лице конвойного сменилась мгновенно разлившейся бледностью. Секунду он молчал, потом пробормотал неуверенно:
– Дэвид… Ты как здесь, – будто не знал, как оказываются здесь солдаты армии противника.
– Дай воды, Петер! – Голос Дэвида был тихим и сиплым.
Петер отцепил от пояса фляжку и протянул ему:
– Пей, только не останавливайся, иди. Лучше пусть не видят…
Несколько счастливых глотков добавили узнику сил.
– Дэвид… Дэвид, как ты здесь оказался… – бормотал позади Петер. – Дэвид, я же не могу тебя отпустить… Пей, Дэвид, пей, я еще дам! Господи, что же мне делать!
– Петер, тут осталось немного воды, дадим ее тому парню впереди… Это Боб, он хороший парень…
– Нельзя, Дэвид, нельзя! Ну… Ну, хорошо, догони его… Лучше, чтобы не видели… – Голос его звучал умоляюще.
Дэвид ускорил шаги и сунул фляжку в руку изумленного Боба.
– Пей, только не оглядывайся и не останавливайся.
Боб запрокинул голову – воды было немного.
В бараке царил полумрак. Запах немытых тел бил в нос. Дэвида едва не стошнило. У входа дышать было легче. Петер бесцеремонно согнал с края грубо сколоченных двухъярусных нар крупного костлявого заключенного, подтолкнул туда Дэвида, и он упал на доски, слегка припорошенные соломой. Боб еще нашел в себе силы забраться на верхний ярус. Уходя, Петер выгреб из кармана горсть сушеных кусочков яблока и сунул их в руку Дэвида.
На следующий день Дэвид сидел в длинной очереди среди других заключенных и ждал, когда на его предплечье будут наколоты несколько цифр. И сразу стало понятным, зачем это нужно: заключенных называли здесь не по именам и не по фамилиям, а только по трем последним цифрам.
Их выгоняли на работы, иногда бессмысленные, но очень тяжелые. Чаще всего они перетаскивали камни, нагружая ими носилки. То и дело звучало:
– Сто два! Работай, не останавливайся!
– Ноль сорок! Чего встал!
– Триста шестой! Хватит прохлаждаться!
За надзирающими надзирателями надзирали надзиратели рангом повыше. Если они видели, что кто-то падал, то выкрикивали:
– Этого в расход!
Появлялись два здоровенных солдата и несчастного уволакивали за ноги туда, откуда никто возвращался.
Сегодня узники опять должны были складывать и переносить в тупик за бараками камни. Вероятно, на следующий день их заставили бы перетаскивать камни обратно. Так уже бывало не раз.
Наклоняясь за очередным булыжником, краем глаза Дэвид увидел, что к надзирателю-капо подошел другой немец, протянул ему пачку сигарет. Они закурили, поговорили о чем-то, и надзиратель крикнул:
– Эй, ты! Как тебя?
– Ноль пятьдесят шестой! – торопливо подсказал подошедший.
– Ноль пятьдесят шестой! Сюда!
У Дэвида гудело в голове, и он не сразу понял, что кричат ему. Но уже разглядел Петера и со слабой надеждой на дрожащих ногах приблизился, изо всех сил стараясь шагать четко и ровно.
– Пошли! – скомандовал Петер, доставая фляжку. Когда отошли достаточно далеко, он дал ее Дэвиду. Фляжка была полна сладкой водой, вроде компота.
С этого дня жизнь заключенного триста два ноль пятьдесят шесть стала чуть легче. В бараке, где он теперь жил, было немного просторнее, и баланда в котелке – все та же капустная, с картофельными очистками, слегка забеленная мукой, была не такой жидкой. Иногда в ней было немного кукурузной крупы.
В этом бараке собрали специалистов, которые могли когда-нибудь понадобиться Рейху. Преимущественно, пленных инженерных специальностей. Петер сумел перевести сюда друга, отрекомендовав его выдающимся картографом и художником.
Изредка он приносил Дэвиду немного сушеных яблок, или сухарей, или кусочков сахара, случалось, даже бутерброд с маргарином, завернутый в газету. Но Дэвид видел, что Петер боится, как бы кто-то из сослуживцев не узнал, что он подкармливает заключенного.
И все же об этом скоро узнали.
Сосед по нарам, увидев, что Дэвид грызет сухарь, доложил суровому капо:
– Ноль пятьдесят шестой вошел в доверие к одному из ваших солдат, господин надзиратель! У него теперь часто бывает дополнительная еда!
С этого момента встречи с Петером стали совсем редкими и короткими. И все же друг старался не дать Дэвиду умереть.
Однажды утром солдаты санитарной команды протащили за ноги два трупа. Может быть, это были живые люди, потерявшие сознание или упавшие от слабости. В одном из них Дэвид узнал Боба. Голый по пояс, темнокожий, длинный – высоким сейчас назвать его было нельзя, как может быть высоким человек, которого за ноги волокут по земле!
Ранним утром над бараками сгустились серо-фиолетовые тучи. Гремел отдаленный гром. Дэвиду стоило огромного труда подняться с нар. После контузии любое изменение погоды вызывало у него слабость, дрожь в коленях, сильную головную боль и головокружение.
Когда узники, выпив по кружке тепловатой воды с кусочком липкого серого хлеба, выстроились перед бараком, унтер-фельдфебель, сообщавший о том, какие работы им предстоит выполнять сегодня, неожиданно выкрикнул номер Дэвида:
– Ноль пятьдесят шестой! Сюда.
Он так надеялся, что это Петер опять придумал что-то для облегчения его существования! Но оказалось все наоборот.
Его повели за бараки, в кирпичный дом, у крыльца которого стоял автомобиль. В этой машине, иногда проезжавшей мимо, обычно рядом с шофером восседал гладкий лысый толстяк с полковничьими погонами.
Конвоир грубо втолкнул Дэвида в прокуренный темный коридор. Одна из дверей была приоткрыта. Дэвид увидел в кабинете за столом со стопками бумаг лысого полковника. Напротив стояла стройная красивая женщина в военной форме с погонами унтер-фельдфебеля, но без головного убора. Белокурые локоны опускались на плечи, наполовину прикрывая погоны.
«Волосы, как ветер», – подумал Дэвид, невольно любуясь ей. Он несколько раз видел немецких женщин-военнослужащих, и у всех волосы были либо коротко острижены, либо аккуратно убраны на затылок. И все носили пилотки. А эта будто бы демонстрировала свою красоту, и, видимо, ей это позволялось.
Конвоиры замерли по стойке смирно у двери.
Едва покосившись на стоявшего перед ним узника, полковник откопал одну папку из стопки, раскрыл и, пробежав глазами какой-то листок, щурясь от сигаретного дыма, спросил:
– Где ты работал до войны?
Переводчица задала этот вопрос по-английски, и Дэвид подумал, что такого мелодичного, приятного голоса он не слышал со времени прощания с миссис Фогель.
– На торговом судне матросом, – ответил он с небольшой задержкой.
– А картографом? Это уже во время войны? Где тебя обучали?
Голос переводчицы завораживал. Дэвиду казалось, что она смотрит на него, худого, изможденного, страшного, и уж конечно, не благоухающего весенними ароматами, приветливо, может быть, даже ласково.
– В городе Сан-Диего… Но я просто рядовой… Я не занимался в армии картографическими работами.
Полковник, выслушав перевод, усмехнулся:
– Американцы такие дураки, что используют выдающегося картографа для работы саперной лопатой? И за что же ты получил медали ВМФ и корпуса морской пехоты? За умение поворачиваться в строю по команде? – Видимо, вопрос показался лысому остроумным, потому что он захихикал, похрюкивая.
– Господин полковник, но я не выдающийся… Я кое-как окончил курсы в Сан-Диего…
Голос эсэсовца приобрел металлические нотки, а переводчица нежно проворковала: