Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 17)
«Родство диссонансов, пантональность, которая есть не отсутствие, но синтез всех тональностей, все эти революционные приемы, все непривычное звучание – это то, что я ищу в живописи», – писал Кандинский.
Синий всадник
1911
Взамен «Фаланги» быстро образовалось новое дружеское сообщество живописцев.
Как всегда, новая оригинальная творческая идея пришла в голову Василию. Идея эта состояла в создании альманаха, посвященного новым движениям в искусстве.
Одним из необычных и загадочных талантов в то время был швейцарский художник Пауль Клее. Кандинский сразу подружился с этим искрометно ярким живописцем и считал его колоритнейшей фигурой европейского авангарда.
Пауль тоже видел в Кандинском единомышленника и друга, человека красивой души, как он называл его в своих дневниковых записях.
Франц Марк писал только животных, отчего-то считая людей значительно менее совершенными объектами. Чаще в любимых синих тонах. Писал газелей, оленей, волков и даже свиней, но особенно любил лошадей. Он умел изображать их так, что, хотя манера его и стиль были порой далеки от реализма, его кони обладали каким-то осмысленным характером. Воплощенный дух природы и первозданной чистоты витал в его картинах.
Василий тоже любил лошадей и любил изображать их. Любовь эту разожгла в раннем детстве верная Соловка, когда мальчик, играя с ней, представлял себя скачущим верхом во весь опор стремительным карьером или веселой прогулочной рысью.
Но главным в сюжетах Кандинского был человек. Всадник – рыцарь, защитник, как символ Небесного царства Святой Георгий на русских иконах и простых деревенских лубках, бережно собираемых художником со времени его путешествия на север. Всадник – борец. Борец за истинное искусство. Смелый наездник, бесстрашно преодолевающий любые препятствия. «Бегущий навстречу опасности».
Решение создать альманах бурно обсуждалось с Францем и Паулем. Марианна и Алексей с готовностью включались в дискуссию. На его страницах следовало представить разные жанры и виды искусств, разные идеи. Предполагалось наличие народных мотивов, восточное и западное направление.
Пауль считал, что отдельные страницы нужно уделить детскому творчеству, и даже творчеству психически нездоровых людей. Ведь они, как никто другой, открыты и честны во взаимоотношениях с листом бумаги, на котором изображают то, что видят своим измученным душевными страданиями сердцем.
Безусловно, в новое авангардистское движение должны были войти не только художники. Почему бы там не быть музыкантам, поэтам, артистам, философам? Как много может рассказать читателю альманаха, например, Шёнберг!
И только Габриэле не участвовала в обсуждении, скрывая очередную досаду – она считала, что в первую очередь с ней должен был Василий поделиться задумкой, и принять решение вместе с ней! Ей, мучимой неясной ревностью, казалось, что для нее не нашлось здесь места. К тому же гостеприимный расписной Мюнтерхаус был будто бы отодвинут на второй план: художники теперь чаще собирались в кафе «Золотое яблочко». Разве это было справедливым?!
Василий, казалось, не замечал перемен в ее настроении. Между делом он однажды спокойно предложил ей прокатиться к озеру на велосипедах, как в старые добрые времена. Она отказалась, сославшись на необходимость закончить работу. Он пожал плечами: как угодно. И так же спокойно отправился на прогулку один. Она смотрела вслед: как легко и безмятежно удалялся прочь знакомый силуэт!
Вернувшись в прекрасном расположении духа, Василий небрежно спросил, имеются ли у нее какие-то идеи относительно «Синего всадника», и поделился своими.
– Мне кажется, мое мнение уже ничего не значит! – запальчиво ответила Габриэле. Василий засмеялся в ответ и обнял ее. Она попыталась уклониться, но быстро сдалась и уронила голову ему на плечо.
Меж тем «Синий всадник» захватил художников абсолютно.
Кандинский первым начал говорить о синтезе всех искусств, об отражении цвета и формы в музыке. Другие подхватили, сначала восторженным шепотом, а затем все громче, все уверенней рассуждая о беспредметности в живописи, порой восхищаясь откровенной наивностью и простодушием детских рисунков и творений душевнобольных.
Альманах стал манифестом авангарда и вызовом закаменевшему европейскому обществу с его тяжелым неповоротливым взглядом на все новое.
Само слово «импрессионизм» было не в ходу и не в чести. И молодые художники – всего лишь смелые экспериментаторы, талантливые бунтари, а никакие не импрессионисты.
– Оформишь обложку? – спросил Марк у Кандинского.
– Конечно! – с готовностью отозвался тот. – Концепция готова!
Вот он – синий всадник. Индеец, гарцующий на синем скакуне, на своем мустанге, рядом с названием: «Der Blaue Reiter».
«Синий всадник» мчался сквозь простор и время, сквозь яркие сюжеты и захватывающие мотивы в сердце чужой страны, ставшей близкой и родной для русского художника.
Однако русские мотивы не покидали его быстрый мастихин. Картина «Русский всадник» тоже произвела фурор. Молодой царевич, князь, витязь… Дух стремления вперед, дух защитника своей земли, дух отрешенного бесстрашия. Конь его устал, но не остановится, пока витязь в седле…
Труд «О духовном в искусстве» пришелся на годы расцвета «Синего всадника». И как же вдохновенно работалось, как радостно было осознавать свою неутомимость и легкость кисти!
Первая мировая война застала Кандинского в Мюнхене. В воздухе будто бы висела сжимавшая сердца тревога. Пронзительная печаль от известий о массовой гибели русских солдат под угарными ипритовыми волнами била в сердца соотечественников.
Кандинский вновь был лишен покоя. И Россия, и Германия были близки и дороги его израненному тревогой сердцу. Теперь, когда обе его любимые страны направили штыки друг против друга, ему все чаще снились тревожные сны. Он видел во сне отца, тетушку Елизавету.
Франц Марк ушел на фронт добровольцем. Прощаясь, он сказал Василию:
– Я прекрасно осознаю, что один я ничего не значу для армии Кайзера. Но я не могу остаться в стороне. Может быть, и ты решишься?..
– Воевать против родины?
– Ах да… Я и забыл, что ты русский… – горько усмехнулся друг.
Письма от Анны приходили хотя и редко, но казались такими нужными, что он перечитывал их бесконечно.
В очередном письме она сообщала, что познакомилась с удивительным человеком – коллекционером Сергеем Щукиным, устроившим выставку произведений импрессионистов. «Представь себе, – восторженно писала она, – Пикассо, Дега, Матисс, Огюст Ренуар! И Клод Моне!!!»
Из конверта выпал листок в красивой виньетке. Это было предложение организовать персональную выставку за подписью самого мецената.
Василия тянуло в Москву с такой силой, что он готов был в этом безотчетном порыве срочно мчаться на вокзал. Он быстро и привычно собрался в дорогу…
В очередной раз Габриэле со вздохом согласилась опять остаться одна… Прежней теплоты в отношениях она давно не ощущала. Однако в глубине не успокоенной своей души все еще надеялась стать законной женой. Ведь они были обручены!
Первая персональная выставка состоялась в Москве.
И это был не просто успех, это был фурор! Он был окружен почитателями, ему дарили цветы и говорили комплименты, даже такие:
– Я ничего не понимаю в вашей живописи… Но дух захватывает!
Или:
– Что изображено, неважно! Важно, что голова кружится, и хочется туда… В картину! Прямо вот чтобы меня окружали эти цвета и краски!
Анна, пряча лицо в пышных букетах, незаметно утирала счастливые слезы…
Пока он был в Москве, Габриэле отправилась в Стокгольм, чтобы организовать выставку работ, своих и Кандинского.
Получилось все как нельзя лучше. Нашлись заказчики, уже знакомые с ее картинами. Она даже подружилась с Бертой Ларсен – супругой владельца выставочного салона, дамой весьма прогрессивных взглядов, с жадностью ловившей все новое в искусстве, горячо одобрявшей одну из главных истин Кандинского: холст должен передавать чувства, а не детали действительности. А мысль, выраженная посредством краски, может быть беспредметна.
Когда Василий прибыл в Стокгольм, его встречала Габриэле со своей новой знакомой. Сразу поехали в дом супругов Ларсен, блиставший изысканной роскошью и удивлявший неожиданными архитектурными формами.
Облик дома многое говорил о владельцах, не боящихся перешагнуть через закаменевшие устои и заржавевшие традиции векового общественного мнения.
За окнами, прикрытыми тонкими люрексными занавесками, играло светлыми бликами море. Улыбающаяся Габриэле стояла рядом с таким видом, будто вся эта роскошь и весь этот морской пейзаж принадлежали только ей, и она готова была ими поделиться.
Угощение же было весьма скромным – кофе, сливки и мелкое хрустящее печенье в хрустальных вазочках. Здесь так было принято.
Василия убеждали расположиться в гостевом крыле дома, но он предпочел незатейливый гостиничный номер. Габриэле едва скрывала огорчение. Ей нравилось у Ларсенов.
Несомненный успех выставки был предопределен ее неустанными усилиями. И когда неожиданно много зрителей остались слушать лекцию о цвете и форме, Кандинский искренне благодарил свою верную подругу за организацию чудесного события.
Она сияла. Наверное, непрочность их отношений – миф, ничего не значащая глупая придумка ее встревоженного воображения. Разве может быть иначе? Он же только что, склонившись, целовал ее руки, крепко сжав в сильных ладонях.