Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 18)
Она спросила, поедут ли они вместе в Мюнхен или в Мурнау, но он ответил, что едет в Москву…
– Может быть, я поеду с тобой? – спросила Габриэле, с надеждой поднимая на него глаза.
– Что ты, Элла! В Москве не так легко живется, как здесь. Там холод, ветер, вьюги. Там бунтовщики, озлобленные, жестокосердные, ненавидящие…
– Как же ты там живешь?!
– Ты знаешь: я люблю свою родину. Любовь не требует удобства и комфорта.
– Когда мы теперь увидимся? Ты не помнишь своих обещаний!
– Напрасно ты расстраиваешься. Жизнь не заканчивается сегодня.
Габриэле этот ответ показался уклончивым.
Нина
1916
– Алло! Алло! – нежно пропел девичий голос. – Прошу к телефону господина Кандинского!
– Алло! Кандинский у телефона! Я слушаю вас!
– Здравствуйте, господин Кандинский! Я решилась побеспокоить вас по просьбе организаторов художественной выставки, которую готовят в музее изящных искусств имени Александра Третьего. Меня зовут Нина Андреевская. Мне поручено выяснить условия вашего участия. Мы искренне надеемся, что оно возможно.
Кандинский немного помолчал, потом произнес довольно сухо:
– Позвольте полюбопытствовать, откуда вам известен номер моего телефона?
– Простите, господин Кандинский, мне следовало начать именно с этого. Я знакома с вашим племянником Анатолием Шейманом. Я осмелилась испросить ваш номер у него.
– Понятно. Хорошо. Вас интересует, на каких условиях я предоставлю свои работы? Собственно, главное условие: до начала основного периода подготовки я должен осмотреть зал и решить, какие из картин будут занимать то или иное место в зависимости от особенностей освещенности. Кроме того, меня интересует, кто из художников будет представлен в непосредственной близости от моих полотен. Вы же понимаете, это важно!
– Безусловно, господин Кандинский, все будет учтено организаторами. Вам предоставят полнейшую информацию обо всех деталях и учтут ваши пожелания.
Они еще поговорили о каких-то незначительных подробностях, и художник спросил:
– Позвольте узнать, в число организаторов вы лично входите?
– Моя роль очень невелика…
В этот момент ему показалось, что собеседница смущена. Голос ее дрогнул и оттого показался ему еще более нежным и милым.
– Но вы будете на открытии? Мне хотелось бы увидеть вас лично (это он произнес неожиданно для самого себя).
Следующий свой холст посвятил новой теме и назвал его «Незнакомому голосу». И, вспоминая оттенки удивительных мелодичных звуков, старался изобразить каждую нотку, каждый тончайший нюанс на солнечном фоне. Непременно на солнечном фоне!
Выставка состоялась через месяц.
Картина «Незнакомому голосу» занимала на ней центральное место.
Ах, эта темнокудрая девочка, юная, свежая, с нежным загаром на тонкой шейке, с таким живым выражением улыбчивого лица…
Она подошла к нему, как только он на несколько минут остался один после того, как разошлись назойливые посетители и журналисты, робко поздоровалась и представилась:
– Нина Андреевская.
«Именно такой и должна была быть обладательница этого чудесного голоса», – подумал он.
«Именно о таком живописце Кандинском мне рассказывали, – подумала она, – импозантен, элегантен, свободен и раскован… А глаза! Потрясающие голубые глаза на смуглом лице…»
Их отношения развивались небыстро.
Художнику было уже около пятидесяти, а девушке не исполнилось и двадцати.
И все же новое чувство захлестнуло его с головой. Стоя за мольбертом, держа в руках мастихин и кисти, он представлял себе ее. Засыпая, в глубине сознания вспоминал мелодию ее голоса. Разница в возрасте заставляла сдерживаться.
Но он чувствовал, что теперь жизнь станет иной…
Габриэле писала ему длинные чувственные письма и не получала ответа. Когда позвонила по телефону, ему показалось, что она сквозь расстояние видит картину «Незнакомому голосу». А ее голос, такой знакомый и близкий, в телефонной трубке был ярким и звучным, но в нем будто бы звенели тонкие хрустально-ледяные иглы, которых раньше он не слышал.
Он мог бы отобразить их на полотне, как и голоса других любимых женщин…
Если бы он писал голос матери, выбрал бы светло-зеленый фон… Близкий к салатному… Нежные голубые тона взял бы для тех сказок, что она читала маленькому Васе вечерами, укладывая его в постель, когда, уйдя от мужа, еще долго приходила к сыну, чтобы немного побыть с ним перед сном и поцеловать на ночь… Но сквозь опускавшийся на его кроватку теплой мягкой тучей сон мальчик слышал доносившиеся из соседней комнаты синевато-серые тона в голосе матери, вдруг взрывающиеся пронзительным ультрамарином, перечеркнутые враз голосом отца, ярко-терракотовым, снижающимся до темно-коричневого и почти черного…
А голос Анны, звонкий и нежный, в раннем детстве напоминавший ему птичьи трели и оттого ассоциировавшийся то с лимонно-желтой иволгой, то с веселым розовогрудым зябликом… Он задумался: простила ли его райская птичка?
Она себя винила в разрыве. Душе художника нужен свободный полет, а не цепи привязанностей. Она считала, что должна была понять это раньше и освободить от оков его вольные крылья. Она должна была безоговорочно простить ему все его желания, привязанности и вольности…
Отчего именно сейчас он так зримо ощущал эти далекие образы?
Испытывая чувство глубокой благодарности к Габриэле, он все же думал о том, что теперь пришла пора ставить точку. Ту самую точку, с которой начинается линия. Новая линия.
Между тем над страной сгущались грозовые тучи революции. Кандинский еще пытался не замечать их, пытаясь смотреть на события со стороны. Но с каждым днем это было все сложнее.
Василия Кандинского волновала только та революция, которая могла происходить в творчестве. И в этот период, иногда вдруг ощущая неожиданную поддержку крепко ухватившегося за все новое московского сообщества, он с разочарованием думал о том, что поддержка эта исходит от тех, кто не просто не разбирается в искусстве, не только примитивно игнорирует его, а самым активным образом противоречит его законам. Это была не вполне удачная форма нездорового революционного протеста.
Как и многие люди его круга, Кандинский был убежден, что крупнейшая монархия мира, родина великих поэтов, музыкантов, ученых не может легко пасть под ударами революционной стихии.
Не будучи уверенным в дальнейшей своей судьбе (а разве есть кто-то, в своей судьбе уверенный?), он порой пытался предугадать, чем грозит ему резко меняющаяся политическая погода в России. А угроза была реальной. Его любимый город охватывал жестокий непокой.
Шел третий год мировой войны.
Нельзя было не видеть, что в Москве, как и повсюду, народ погряз в нищете и пьянстве. Активизировался черный рынок. Всем было хорошо известно, что в стране процветают спекуляция, коррупция, казнокрадство. И стихийный порыв народных масс не был ни мирным, ни созидательным.
Февральская, а затем и октябрьская революции предполагали освобождение русского народа от гнета эксплуатации. По крайней мере, именно эту цель провозглашала рвущаяся к власти верхушка большевистского движения. На деле революция стала тяжким испытанием для людей. Было элементарно трудно достать дров. Пища стала скудной и в основном постной.
Нина, впрочем, не унывала. Она была по-прежнему улыбчива и смешлива. Только одно угнетало ее: материнский гнев.
Отец, генерал, герой русско-турецкой войны умер, когда она была совсем малышкой. Он оставил семье немалое состояние, но почти все оно было прожито к тому времени. Мать с трудом переносила нужду.
Узнав об избраннике дочери, она пришла в негодование. Многократно выказав Нине свое недовольство, смирилась, только когда тот, кого она презрительно называла престарелым женихом, сделал барышне официальное предложение. В конце концов, Кандинский был не каким-то художником-ремесленником, а известным живописцем, достаточно обеспеченным, чтобы содержать молодую жену, и это несколько смягчало недовольство матери.
Подвенечное платье сшили по эскизу жениха. Изящество и простота фасона подчеркивали необыкновенную красоту юной невесты.
Узнав о том, что молодые (с каким скрипом, с каким сарказмом произносила она эти слова!) собираются в путешествие по Европе, мать все же благословила их.
Они уехали в Финляндию.
Осознавая свое неожиданное счастье, наслаждаясь им несмотря ни на внешние проблемы, ни на растущие расходы, Кандинский делал все, что мог, для своей дорогой жены. И она, пребывая в головокружительно-восторженном состоянии, постоянно ощущала необыкновенную легкость бытия.
Супруги старательно не интересовались политической ситуацией в России, не читали газет и не слушали сплетен. Они просто жили, легко и свободно.
Вдруг однажды Кандинскому приснилась Александра – крошечное дитя в кружевах и батисте, которую видел он один раз в жизни в своем давнем путешествии на Русский Север. Она, будто улыбаясь, грозила ему пальчиком. А над ее колыбелью проплывали облака.
Когда супруга сообщила, что ждет ребенка, сердце Василия забилось в неописуемом восторге, и он едва мог сдержать счастливые слезы. Он мечтал об этом долгие, долгие годы! Он уже совсем не надеялся! И вдруг – такое необыкновенное чудо!
Вернувшись в Россию, отдохнувший и вдохновленный, он яростно принялся за работу. И тут же ощутил, насколько все грубые противоречия революционных событий, обостренные Первой мировой войной, стали тяжким испытанием для культуры России.