Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 5)

Впрочем, мне тут все голоса незнакомы. В девятнадцатом веке я оказалась впервые.

— Я понимаю, Дмитрий Степанович, — отвечает другой голос — тоже мужской. — Но и вы меня поймите. По долгу службы я обязан поговорить с ее сиятельством как можно скорее. Я постараюсь сообщить эту ужасную новость со всем возможным тактом. И вы, надеюсь, не откажетесь при сём разговоре присутствовать.

Так, значит, меня всё-таки признали сиятельством. Надеюсь, что это хорошо. Во всяком случае, оказаться крепостной было бы куда как хуже.

В комнату заглядывает девушка в чепчике и белом переднике. Понятное дело — впустить сюда мужчин, не придав мне надлежащий вид, было бы неприличным.

— С добрым утром, ваше сиятельство! — она низко кланяется, а когда снова выпрямляется, я замечаю в ее взгляде неприкрытое любопытство. — Простите, мы не решились ночью вас побеспокоить. Надеюсь, вам было тут достаточно удобно.

— Да, благодарю вас.

Я стараюсь использовать как можно меньше слов, чтобы не употребить чего-нибудь такого, что вошло в обиход гораздо позднее. Нужно будет выяснить, есть ли в имении библиотека, и прочитать хоть несколько книг этой эпохи. Хотя я всё еще надеюсь, что это не понадобится. Ну, попугал меня Паулуччи, и довольно.

— Желаете умыться, Анна Николаевна?

Я едва не поправляю ее — не Николаевна, а Александровна! — но вовремя сдерживаю порыв. Она же имеет в виду не меня, а ту, другую, которой я на время стала. Хорошо хоть имена у нас с ней оказались одинаковыми.

Горничная приносит медный таз с водой и гребень. Я умываюсь, и она укладывает мне волосы в простую, но довольно милую прическу. Она хочет помочь мне снять колье, но я останавливаю ее — может быть, именно оно является обязательным атрибутом для перемещения во времени. Глупо было бы лишиться возможности вернуться домой.

А вот платье переодеть приходится. Чужой наряд я надеваю с опаской — как раз одежда может выдать меня первой. А ну-как настоящее «сиятельство» гораздо ниже ростом или тоньше в талии? Но платье — темно-вишневое, из весьма приятной телу ткани, — оказывается почти по размеру. А вот туфли немного жмут, но они — тряпочные, разносятся.

Девушка провожает меня в гостиную, и когда я вхожу туда, двое мужчин поднимаются с кресел.

— Рады приветствовать вас в Даниловке, ваше сиятельство, — говорит тот, что моложе. Судя по выправке, полицейский или военный. — Разрешите представиться — заседатель уездного суда Валерий Сергеевич Александров.

Я киваю и перевожу взгляд на другого. Тот тоже почтительно наклоняет голову.

— Местный доктор Дмитрий Степанович Назаров. Как вы себя чувствуете, Анна Николаевна?

Он не решается подойти ко мне ближе и проверить пульс или потрогать лоб — или что там еще полагалось делать докторам в то время?

— Благодарю вас, хорошо, — я опять стараюсь быть лаконичной.

— Печально, что мы знакомимся с вами при столь грустных обстоятельствах, Анна Николаевна, но…, — заседатель мнется, не решаясь произнести то, ради чего он, судя по всему, пришел.

Мне кажется, я уже догадалась, в чем дело. Супруг Анны Николаевны так и не добрался до Даниловки.

— Да говорите же, сударь! — я не выдерживаю паузы.

Понятия не имею, как следует обращаться к заседателям уездного суда. Я что-то слышала про «Табель о рангах», но моих знаний в этой области явно недостаточно. Может быть, «ваше благородие»? Надеюсь, нейтральное «сударь» тоже подойдет.

— Вынужден сообщить вам трагическое известие, ваше сиятельство, — ваш супруг, граф Данилов, был обнаружен ночью мертвым неподалеку от перевернутого экипажа, в котором, как я полагаю, вы ехали из Москвы. Когда его сиятельство не приехал в имении к тому часу, когда его ожидали, а вас саму нашли на дороге, дворовые заговорили про волков, которые этой зимой особенно лютуют. Но должен сказать, что хищники тут не при чем. Граф Данилов был убит не животным — человеком. Ваш кучер также мертв.

7. Мы его найдем!

Я не была знакома с графом Даниловым, но подобная новость кого угодно заставит содрогнуться. Оба мужчины смотрят на меня с участием и не решаются продолжить разговор.

Но это известие меня отнюдь не шокирует. Во-первых, я ни разу в жизни не видела этого человека. Наверно, настоящая Анна Николаевна уже билась бы в истерике, но я лишь охаю и опускаюсь в одно из кресел — да и то лишь потому, что они ждут от меня подобной реакции.

Во-вторых, вчерашние события уже наводили на мысль о том, что случилось что-то нехорошее.

В-третьих, как бы жестоко это ни звучало, оказаться женой совершенно незнакомого мне человека было бы куда страшнее, чем его вдовой.

— Если хотите, мы продолжим разговор позднее, — предлагает Александров.

Но я мужественно качаю головой:

— Нет — нет, я понимаю, вы должны провести следствие как можно скорее.

Надеюсь, я не сказала ничего не соответствующего действительности? Я ведь знать не знаю, чем занимаются заседатели уездных судов. Хотя и настоящая графиня об этом вряд ли была осведомлена.

— Именно так, ваше сиятельство, — подтверждает мой собеседник. — Я рад, что вы относитесь к этому с пониманием. Простите, если мои вопросы причинят вам боль. Насколько я понимаю, на вашу карету напали?

Я вздрагиваю. Я понятия не имею, что там произошло. И как выкрутиться из всего этого, я тоже не знаю. Мне снова становится холодно, и доктор это замечает.

— Вынужден вмешаться, Валерий Сергеевич, но Анна Николаевна еще не готова к этому разговору. Вы же видите, в каком она состоянии.

Я взглядом благодарю его за поддержку.

— Я рада была бы вам помочь, Валерий Сергеевич, но я практически ничего не помню. Карета вдруг остановилась, я услышала чьи-то голоса, но, право же, ничего не могла разобрать. Его сиятельство выскочил наружу, я тоже — только в другую дверь. Уже началась метель, и почти ничего не было видно. Его сиятельство велел мне бежать прочь, что я и сделала.

Надеюсь, я вру достаточно убедительно. Ведь что-то подобное и должно было произойти. Я стараюсь не упоминать ни о каких деталях. Но о звуках выстрелов, ни о количестве нападавших. Я даже покойного супруга Анны Николаевны вынуждена называть просто его сиятельством, потому что до сих пор не знаю, как его звали.

— Извините, сударь, я вряд ли смогу рассказать вам что-то полезное. Я почти ничего не помню.

Доктор снова вмешивается:

— Это вполне понятно. Вы, Анна Николаевна, пытаетесь забыть то, что произошло. А возможно, когда карета резко остановилась, вы ударились головой, и это усугубляет ситуацию.

Я тут же хватаюсь за эту подсказку.

— Да-да, именно так и было! Я помню, как я бежала по лесу, проваливаясь в снег, а один из преступников гнался за мной. Я еще обернулась. Я хорошо его запомнила.

— Вот как? — в глазах заседателя появляется блеск. — И вы сможете его опознать?

Я решительно киваю. Да, я его прекрасно помню. Каждую черту его лица.

— А вы уже знаете, кто на нас напал? Вы задержали их?

Я говорю о них во множественном числе, потому что тот бородач вряд ли решился бы пойти на преступление в одиночку — всё-таки в карете были трое людей.

Александров мрачнеет.

— К сожалению, пока нет, Анна Николаевна. Но мы приложим к этому все усилия.

— Говорят, с этапа сбежали несколько каторжников, — напоминает Назаров. — Уверен, это их рук дело.

— Мы разберемся, Дмитрий Степанович, — обещает заседатель.

Но мне эта версия не кажется убедительной.

— Нет, — качаю я головой, — там было что-то другое. Если бы тот бородач был беглым каторжником, он ни за что не оставил бы меня в лесу. На мне была дорогая шуба и драгоценности, которые они могли продать — пусть и не за настоящую цену. Тем более, что терять им было уже нечего — за побег и за убийство им грозила уже не каторга.

— Совершенно согласен с вами, Анна Николаевна! — с жаром поддерживает меня Александров. — Я рассуждал точно таким же манером. Уверен, каторжники тут не при чем.

Назаров смотрит на него с ужасом.

— Простите, Валерий Сергеевич, но если это не они, то кто?

Заседатель разводит руками:

— Сие нам пока неизвестно, любезнейший Дмитрий Степанович! Но, думаю, вы не хуже меня знаете, что в последнее время не редки случаи нападения на помещиков их же собственных крестьян.

Да, что-то такое я помню из школьного курса — крестьянские бунты перед отменой крепостного права вспыхивали по всей стране. Эх, и угораздило же меня попасть именно в середину девятнадцатого века. Нет бы в семнадцатый или восемнадцатый. Дворцы, балы, кринолины. И никаких тебе мятежей.

— Мне кажется, — едва ли не оскорбленно возражает Назаров, — в нашей губернии такие безобразия пока замечены не были. И уж, поверьте, в Даниловке…

Но Александров не дает ему договорить:

— Не будьте наивны, Дмитрий Степанович. Всё когда-то бывает впервые.

Доктор потрясенно молчит. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что меньше, чем через шестьдесят лет в России случится революция. Впрочем, вряд ли он был бы шокирован больше.

А заседатель полон решимости действовать.

— Я думаю, не будет лишним провести дознание в поместье. Мы соберем в усадьбе всех крестьян, и надеюсь, ваше сиятельство, вы не откажетесь принять участие в опознании. Ведь кроме вас этого человека никто не видел.

Назаров снова негодующе протестует: