Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 6)

— Вы с ума сошли, Валерий Сергеевич! Анна Николаевна не в том состоянии, чтобы участвовать в подобных опытах. Как врач я решительно не могу этого допустить.

— Всё в порядке, Дмитрий Степанович, — вмешиваюсь я. — Я полагаю, что это необходимо. Мы же все хотим, чтобы преступник был найден как можно скорее, не так ли? Если это один из даниловских крестьян, то в наших интересах, чтобы он был арестован.

Александров энергично кивает:

— Именно так, Анна Николаевна! Я рад, что вы это понимаете. А вас, Дмитрий Степанович, я прошу подумать не только о здоровье ее сиятельства, но и об ее безопасности. Она — единственный свидетель, и убийца это понимает. Я отбуду в уезд на пару дней и вернусь сюда в сопровождении полиции. Боюсь, нам придется арестовать не одного человека.

Назаров сокрушенно вздыхает, но уже не пытается возражать. А Александров продолжает давать инструкции:

— Будет лучше, Дмитрий Степанович, если все в поместье будут думать, что Анна Николаевна еще слишком слаба и ничего не помнит о случившемся накануне. Именно по причине ее слабого здоровья вы организуете дежурство горничных в ее спальне. А версия с беглыми каторжниками будет поводом для того, чтобы на ночь выпускать во двор сторожевых собак и особо тщательно запирать окна и двери в особняке. Надеюсь, я достаточно понятно объясняюсь?

Я рада, что он отдал эти указания сам. Мне не хотелось бы, чтобы меня считали трусихой и паникершей, а это непременно бы случилось, если бы о собаках и дежурстве горничных распорядилась именно я.

— Не извольте беспокоиться, Валерий Сергеевич, я понимаю всю серьезность ситуации. Я сам останусь в Даниловке и прослежу, чтобы ваши распоряжения были выполнены.

— Вот и отлично! — Александров потирает руки. — Не сомневайтесь, ваше сиятельство, мы его найдем! А арестовав его, вычислим и других преступников.

Мне тоже хочется в это верить. Я закрываю глаза и снова вспоминаю вчерашний день. И эти взметнувшиеся в воздух вилы.

Я снова вздрагиваю. Да-да, мы должны его найти!

8. Секрет Полишинеля

Александров уезжает, а доктор, как и обещал, усиливает бдительность. Он во всеуслышание заявляет, что «из-за сильных треволнений вчерашнего дня у барыни случился провал в памяти, и нуждается она в хорошем питании и отдыхе». Поэтому слуги ходят мимо моей спальни на цыпочках.

Ну, а про каторжников и дополнительные меры безопасности говорить и вовсе не требуется — об этом гудит всё поместье. Только за полдня я слышу о сбежавших с этапа преступниках от управляющего поместьем — Захара Егоровича Сухарева, его супруги Анастасии Демидовны, от кухарки Лукерьи Ильиничны и даже от кухонной девочки Стешки.

Собственно, со Стешки всё и начинается.

После отъезда заседателя я по настоянию доктора отправляюсь в постель и послушно сплю почти до обеда. А просыпаюсь я от чьего-то пения в соседней комнате.

Тонкий девичий голосок выводит задорную песенку про соловушку. Голосок слабый, но чистый. И песня мне незнакома.

Я встаю, набрасываю на плечи что-то вроде пеньюара (интересно, как это здесь называется?), а поверх него — еще и шаль, и выхожу из спальни.

Девчонка лет двенадцати со светлой длинной косой чистит металлическую решетку камина и поет-заливается. Я делаю неловкое движение и задеваю стоящий у дверей стул.

Девочка испуганно вскрикивает и роняет щетку в ведро. В больших зеленых глазах ее плещется страх.

— Ох, барыня, и испужалась же я!

— Чего же ты испугалась? — я не могу удержаться от улыбки.

— Ну, как же? А клейменые-то?

Я догадываюсь, что она говорит про каторжников. Но обсудить эту тему мы с ней не успеваем.

— Стешка, ах ты песья харя! Ты зачем ее сиятельство разбудила? Разве не слышала, доктор велел ни в коем разе Анну Николаевну не тревожить.

Румяная фигуристая женщина (я уже знаю, что зовут ее Анастасия Демидовна Сухарева) хватает девочку за ухо, и та визжит так громко, что я вздрагиваю.

— Оставьте ее! — велю я, стараясь перекричать верещание незадачливой певицы. — Я уже не спала. А вышла из комнаты, потому что девочка славно пела.

Стешка, потирая покрасневшее ухо, смотрит на меня с признательностью.

— Ей только волю дайте, ваше сиятельство, так она с утра до вечера петь станет — не заткнете. А вот про каторжников она правду сказала — я и сама от любого шороха нынче вздрагиваю. Непременно нужно ночью сторожа заставить вокруг дома ходить. Но не извольте беспокоиться — супруг мой, Захар Егорович, об этом уже распорядился.

Я одобрительно киваю. А Сухарева снова поворачивается к девочке.

— Ты, дуреха, разве забыла, что петь нынче неуместно вовсе? Как ты можешь быть столь непочтительна к памяти бедного барина?

Девочка, кажется, понимает, что совершила непростительную оплошность, и ревёт уже в голос. Сквозь рыдания я едва разбираю:

— Простите, ваше сиятельство!

Эти же самые слова раздаются и с другой стороны. У противоположных дверей стоит красивая блондинка, так похожая на Стешу, что у меня нет никаких сомнений в их родстве.

— Простите ее, ваше сиятельство! — девушка бросается передо мной на колени. — Она же еще дите неразумное.

— Встаньте, встаньте сейчас же! — я чувствую себя неловко.

— А не пора ли нам обедать? — это уже доктор Дмитрий Степанович пытается разрядить обстановку. — Варвара, ты что, не слышала — ее сиятельство велела тебе встать. Уверен, Анна Николаевна не сердится на твою сестрицу. Не правда ли, ваше сиятельство? Эта девочка только недавно начала работать в доме. Она вашего супруга и не видела-то ни разу.

К обеду я надеваю темное платье с глухим воротом, который позволяет скрыть сапфировое колье, которое я всё еще не решаюсь снять с шеи, но которое с траурным нарядом смотрелось бы вопиюще вызывающе.

За столом — только мы с доктором, но обстановка всё равно кажется весьма мрачной. Мы по большей части молчим. Я боюсь ляпнуть что-нибудь не то и тем самым выдать себя. А почему молчит Назаров, я не знаю.

Я радуюсь хотя бы тому, что настоящая Анна Николаевна никогда прежде не бывала здесь — это дает мне возможность знакомиться с обитателями Даниловки на законных основаниях. Несмотря на слова Дмитрия Степановича о том, что я нуждаюсь в хорошем питании, на столе нет ни одного мясного блюда. Даже самого простого куриного бульона. И я едва не спрашиваю об этом вслух. Но, к счастью, сдерживаюсь.

Ответ на мой невысказанный вопрос доктор дает сам:

— Супа бы вам наваристого похлебать, ваше сиятельство, но сами понимаете — пост.

— Да — да, — подтверждаю я, — я понимаю.

— Я распорядился, Анна Николаевна, о том, чтобы после захода солнца во двор выпустили собак. Своих они не тронут, а вот…

Я усмехаюсь:

— Боюсь, Дмитрий Степанович, преступником может оказаться как раз кто-то из своих. Да-да, я знаю ваше мнение по этому поводу, но позвольте с ним не согласиться. Я молча слушаю о каторжниках только потому, что господин Александров просил пока держать наш план в секрете.

Назаров вздыхает:

— Напрасно вы думаете, Анна Николаевна, что кто-то из здешних мужиков осмелился бы поднять руку на его сиятельство.

Я перебиваю его:

— Я не просто думаю, Дмитрий Степанович. Я уверена в этом. И надеюсь, мы вычислим этих людей довольно быстро!

От волнения я произношу эти слова чуть громче, чем следовало бы, и большое блюдо с запеченной рыбой выскальзывает из рук уже знакомой мне светловолосой красавицы, которая как раз принесла его к столу.

Девушка охает.

Я прочла слишком много детективных книг, чтобы считать эту неловкость с блюдом случайностью. Нет, она выронила его как раз в тот момент, когда услышала мои слова!

Нужно будет рассказать об этом Александрову. Может быть, того бородача стоит поискать в ближайшем окружении этой девушки? Наверняка, у нее есть братья и жених или даже муж.

Назаров будто читает мои мысли и укоризненно качает головой. И это выводит меня из себя. Я еще утром поняла, что он, как и остальные, изо всех сил пытается убедить меня в достоверности версии с каторжниками. Вот только зачем ему это нужно?

Мне надоели эти недомолвки. Не проще ли поговорить откровенно?

И, когда горничная удаляется из столовой, я воинственно спрашиваю:

— Кажется, Дмитрий Степанович, вам не очень-то хочется, чтобы настоящий преступник был найден? — доктор вздрагивает и краснеет, чем только укрепляет меня в моих предположениях. — Мой муж был убит, а вы не хотите рассматривать самую правдоподобную версию. Более того, мне начинает казаться, что вы намерены покровительствовать убийце. Не изволите ли объясниться, сударь?

Назаров откладывает в сторону вилку, промокает губы льняной салфеткой.

— Я не хотел об этом говорить, ваше сиятельство, но раз вы настаиваете… Я отнюдь не защищаю преступников, совершивших это, но и не могу осуждать их. Не знаю, как сказать, Анна Николаевна, чтобы не ранить ваши чувства, но…, — он делает паузу, — ваш муж был чудовищем!

9. Разговоры

Должно быть, я бледнею, потому что доктор торопливо говорит:

— Простите, ваше сиятельство! Это вовсе не мое дело, и я понимаю, что не должен был вам этого говорить. Вы знали вашего супруга совсем с другой стороны, и ваше право помнить его таким, каким он был в вашем обществе.

Я вовсе не знала графа, и никакие слова Назарова о нём ранить моих чувств не могут. Но всё-таки я считаю себя обязанной сказать:

— Извольте объясниться, сударь!