Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 36)

Я спохватываюсь:

— Да что же мы стоим? Пойдемте в дом!

А Данилова, изучив меня, переводит взгляд на стоящего за моей спиной Вадима, и в глазах ее появляется что-то похожее на испуг.

Мы поднимаемся в квартиру, я предлагаю гостье чаю, но она отказывается, и я не настаиваю.

— Я, случайно, знаете ли, узнала о том, что вы в Петербурге, — говорит Татьяна Михайловна, расположившись в кресле. — Моя хорошая знакомая, снимает квартиру в этом же доме. Представляете, какое совпадение? Тамары Андреевны не оказалось дома, и я как раз находилась в парадном, когда посыльный принес какие-то коробки для графини Даниловой. Я спросила, не для Анны ли Николаевны? Швейцар подтвердил, что да. Вот я и решила вас дождаться. А вы, должно быть, в столицу за покупками приехали?

— Да, — подтверждаю я, — за покупками. В коробках — медикаменты для нашего доктора.

— О, — удивляется она, — так вы всё-таки позволили доктору Назарову остаться?

— Конечно! — мне кажется странным такой вопрос.

— Простите, это, конечно, не мое дело, но Сергей полагал, что это неразумно. Пустая трата денег. Крестьяне всё равно не способны оценить такую доброту.

Меня коробит от ее слов, но я сдерживаю себя. Она — всего лишь продукт своей эпохи.

— Я думаю по-другому.

— Вот как? — удивляется она. — Но, насколько я знаю, поместье приносит очень скромный доход. И если расходовать его столь расточительно, то скоро вы вынуждены будете ограничивать себя во всём. Наверно, я должна была приехать в Даниловку уже давно — возможно, сумела бы помочь вам советом. Но я долго не могла оправиться от гибели сына и не хотела бередить эту рану.

— Вполне понимаю вас, Татьяна Михайловна!

— Да мне и неловко было вас беспокоить, — продолжает она. — Даниловка — моя родина, но хозяйка теперь там вы. Правда, не знаю, нужно ли поздравить вас с этим или пожалеть. Мой брат был не слишком хорошим хозяином.

Мне кажется странным такое заявление. Куда худшим хозяином оказался как раз ее Сергей.

— Андрей Михайлович был подвержен влиянию всех этих новомодных идей, которые должны бы были быть чужды каждому русскому человеку. Он слишком много думал о крестьянах и слишком мало — о себе самом. Он собирался дать вольные своим крепостным. Это вы можете себе представить?

Она говорит об этом с таким возмущением, что я не выдерживаю:

— Это я представить как раз могу и не вижу в этом ничего дурного. О вашем брате в поместье до сих пор отзываются самым наилучшим образом, и мне жаль, что он не успел реализовать некоторые из своих идей.

— Жаль? — она задыхается от возмущения. — Да если бы он сделал это, вам досталось бы полностью разоренное поместье! Крепостное право — основа российской государственности!

— Ах, вот как? — я тоже распаляюсь. Учитывая, что, возможно, скоро я вернусь домой, мне хочется хоть кому-то объяснить, что человек не может принадлежать другому человеку, что все люди перед законом должны быть равны. — Так не вы ли поспособствовали тому, что даже та единственная вольная, которую ваш брат успел оформить, оказалась утрачена?

— Что? — Данилова не сразу понимает, о чём я говорю. А когда понимает, то чуть бледнеет. — Ах, вы о вольной для того мужика, к которому благоволил мой брат? Да, не буду скрывать, я знала о ней. Но я вполне одобрила решение Сергея, когда он решил ее скрыть. Андрей и без того позволял этому Кузнецову слишком много. Кстати, это, кажется, именно его я видела сегодня в парадном?

Я подтверждаю — да, именно он. И добавляю, что он уже знает о том, что свободен.

— Но это неправильно, Анна Николаевна! — Татьяна Михайловна бледнеет еще сильней. — Вы не должны были этого делать! Сергей сжег его вольную, и вам следовало оставить всё как было.

Мне кажется, она волнуется сильнее, чем того требует ситуация. А потом мне в голову внезапно приходит шальная мысль, и разрозненная прежде мозаика вдруг складывается в цельную картину.

49. Еще одна тайна

— Я прежде думала, что Вадим Кузнецов — сын вашего брата, — говорю я, глядя ей прямо в лицо. — Но кое-что противоречило этой версии, и я никак не могла понять, что же заставляло Андрея Михайловича относиться к мальчику с такой теплотой. А теперь поняла. Вадим — это ваш сын, правда?

Щеки Даниловой краснеют, а сама она вскакивает с дивана.

— Да как вы смеете такое предполагать? И если вы осмелились оскорбить меня подобным образом, то нам более не о чем разговаривать!

Она направляется к дверям, а я тороплюсь спросить:

— Но как вы могли, зная, что он ваш сын, — а теперь я почти уверена в этом, — позволить Сергею Аркадьевичу уничтожить его вольную? Как можно было быть такой жестокой по отношению к собственному ребенку?

Она вдруг останавливается и поворачивается ко мне.

— Вы не понимаете, о чём говорите! Именно потому, что он — мой сын, я и не могла позволить, чтобы о его вольной хоть кто-то узнал! Это снова вызвало бы волну сплетен, которые мы так долго с Андреем пытались погасить.

— Волну сплетен? — переспрашиваю я. — И из-за каких-то сплетен вы пошли на то, чтобы лишить сына свободы. А Сергей Аркадьевич? Он знал, что Вадим — его брат?

Данилова возвращается на место и просит воды. А когда я подаю ей стакан, делает несколько жадных глотков.

— Не говорите так! Они никогда не были братьями! Мой старший сын рожден в законном браке, а этот мальчик — плод недостойной любви. Нет, Сергей ни о чём не догадывался. Он полагал, что Кузнецов — внебрачный сын моего брата, и я не разубеждала его в этом. Так было проще для всех.

— Для всех, кроме Вадима, — возражаю я.

— Да, — соглашается она. — Я поступила жестоко по отношению к нему, но у меня не было другого выхода. Вы — женщина, и вы должны меня понять. Общество слишком нетерпимо относится к тем, кто бросает ему вызов. Но чтобы вы не считали меня бесчувственной тварью, я расскажу вам, что случилось тридцать лет назад.

Она надолго замолкает, и я ее не тороплю.

— Я вышла замуж, будучи совсем молодой, за нашего дальнего родственника. Аркадий Данилов приехал тогда навестить моего отца, который приходился ему скольки-тоюродным дядюшкой. Такая степень родства не мешала нашему браку, и когда он сделал мне предложение, я согласилась. Я не любила его, но много ли женщин выходят замуж по любви? Мы уехали в Москву, и я всегда была верна своему мужу, кроме одно-единственного раза, о котором до сих пор вспоминаю с сожалением. Аркадий тогда состоял на военной службе и на протяжении двух лет находился на Востоке, далеко от дома. А я позволила себе увлечься мужчиной, который был несвободен. Это было наваждением. Я позволила себе забыться и жестоко поплатилась за это. Я слишком поздно осознала свою беременность, и делать что-либо было уже поздно. Сергею тогда было уже четыре года. Я едва не сошла с ума, а единственным человеком, к которому я могла обратиться, был мой брат. Я написала ему, во всём признавшись, и чтобы помочь мне, ему пришлось оставить дипломатическую службу. Чтобы скрыть мое положение от знакомых, мы уехали за границу на несколько месяцев. Андрей взял в поездку своих крепостных Кузнецовых — они были бездетными и могли воспитать ребенка как своего. Признаюсь честно — я хотела оставить мальчика в каком-нибудь приюте, но мой брат настоял, чтобы он воспитывался под его присмотром. Я вынуждена была согласиться, но всегда жалела об этом — мне казалось, что внешне он слишком похож на меня, и кто-нибудь непременно догадается, что он — мой незаконнорожденный сын. А это было бы крушением всего! Муж никогда не простил бы мне такого предательства. А Андрей, словно нарочно, стал особо привечать мальчика. Я говорила ему, что это слишком опасно и может вызвать подозрения и слухи, но он был упрям. Я прожила в страхе десять лет до смерти мужа.

— А потом, — восклицаю я, — когда ваш супруг скончался, разве не могли вы позволить себе стать хоть чуточку ближе к своему младшему сыну?

Она смотрит на меня с удивлением.

— Но это погубило бы мою репутацию! Общество осудило бы меня! И я не только сама старалась не приезжать в Даниловку, но и брата удерживала от того неразумного шага, который он собирался сделать. Да-да, он был намерен усыновить Вадима! Но в то время Сергей был уже достаточно взрослым, чтобы всё понять! Мой брат никак не мог быть отцом этого ребенка, и каждый, кто мог сопоставить одно с другим, догадался бы обо всём!

— Но Вадим — тоже ваш сын! — почти кричу я. — Неужели вам никогда не хотелось хоть как-то о нём позаботиться? Неужели мнение общества значит для вас больше, чем любовь к собственному ребенку? Ладно, вы страшились признаться во всём своему сыну, но разве после его гибели вы не могли приехать в Даниловку и сказать Вадиму о том, что он — давно не крепостной?

Это не укладывается у меня в голове.

— Я слишком дорожу своей репутацией, чтобы разрушить всё столь легко, — холодно говорит она. — Впрочем, я вижу, что мы с вами не в состоянии друг друга понять. Поэтому давайте останемся каждая при своем мнении. Рада была повидать вас, Анна Николаевна.

Она поднимается.

— Вы что же, не хотите поговорить с ним даже теперь?

Она качает головой.

— Благодарю за гостеприимство! Провожать меня не нужно.

Она выходит из комнаты, а через несколько секунд я слышу, как за ней захлопывается входная дверь.

А я, еще не придя в себя от такого разговора, бреду на кухню. И вздрагиваю, увидев там Вадима.