Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 37)

Он ничего не говорит мне, но по его глазам я понимаю — он всё слышал! Мы говорили слишком громко.

— Извини, я…

— Не надо, Анна Николаевна! Не бередите душу.

Он уходит в каморку, предназначенную для прислуги, и закрывает за собой дверь.

Мне хочется как-то поддержать его, но я боюсь сделать еще хуже. И потому заставляю себя переключиться на хозяйственные дела.

В Даниловку мы хотим выехать на рассвете, и потому большую часть вещей можно уже уложить в карету, что и делают Даша и вызвавшийся помочь ей швейцар. Саму горничную я отпускаю прямо сегодня, дав ей хорошие чаевые, и она долго и сердечно меня благодарит.

Потом я отправляю в ближайший ресторан — обедаю сама, а еще несколько блюд прошу упаковать мне с собой. Вадим еще ничего не ел, и я надеюсь, что он не откажется попробовать хоть что-то. Но он так и не выходит на кухню до ночи, а когда я стучу в его дверь, не откликается. Но я слышу скрип его железной кровати, когда он беспокойно ворочается на ней.

А уже ночью, когда я, так и не сумев заснуть, выхожу на кухню, чтобы выпить молока, я слышу его стоны — протяжные, разрывающие душу. И уже не могу удержаться.

На дверях каморки нет ни защелки, ни крючка, и я, снова постучав и снова не дождавшись ответа, всё-таки открываю ее. Ночь лунная, и в комнате почти светло.

Вадим мечется, почти плачет во сне, и мне становится так страшно, что я сажусь на краешек его кровати и касаюсь его лба. Нет, жара у него нет.

Он просыпается, изумленно смотрит на меня и хочет подняться. Но я не даю ему этого сделать:

— Всё хорошо! Спи!

У него, кажется, нет сил, чтобы мне возразить, и он просто целует мою руку. А потом так и засыпает, держа мою ладонь в своих — больших и сильных. И я сижу рядом с ним до самого утра.

50. Свои люди

Мы выезжаем из Петербурга на рассвете. Просыпающееся солнце окрашивает соборы и дворцы мягким розовым цветом, и город кажется особенно красивым.

А вот большая часть дороги до Вологодской губернии оказывается напрочь лишена романтики, и мы добираемся до Даниловки только через неделю.

Нас высыпает встречать всё население деревни, и когда я вижу взволнованные, радостные лица людей, которые за это время стали мне уже своими, то не могу сдержать слёз.

Когда карета подъезжает ко крыльцу, с него уже спускается Черская. Она долго обнимает меня и тоже плачет. Она, как никто другой, может понять мое настроение.

— С прибытием, Анна Николаевна! — улыбается Захар Егорович.

И я понимаю, что по нему я тоже скучала!

Я передаю коробки с лекарствами и инструментами Дмитрию Степановичу, и он приходит в такую растерянность, что мне приходится его ущипнуть.

— Да как же это, Анна Николаевна? Да сколько же денег вы за это отдали.

А счастье уже расплескивается по его широкому добродушному лицу, и я вижу, как ему не терпится перебрать все эти сокровища.

— А у нас жеребенок родился! — сообщает помогающая выгружать из кареты коробки со шляпками и платьями Стешка. — Вылитый Виконт!

Я не могу удержаться и целую ее, а она заливисто смеется.

Варя быстро накрывает на стол, и за обедом я обстоятельно рассказываю Сухареву, Назарову и тетушке о своих не тайных делах — о знакомстве с Елагиными и о том, что большой петербургский магазин будет закупать наши товары в любом количестве.

— Вот это новость так новость! — довольно потирает руки Захар Егорович. — Теперь и развернуться можно! Скоро в Вологде ярмарка, и ежели вы, Анна Николаевна, не передумали, так коровушек как раз прикупить надо бы.

Я одобрительно киваю. Кажется, теперь его уже не нужно понукать, и он сам, даже без участия настоящей Анны, пожалуй, станет тянуть эту упряжку.

При мысли о своем возвращении в двадцать первый век мне становится грустно. Я совсем недолго знаю всех этих людей, но как же мне не хочется с ними расставаться.

Когда управляющий и доктор уходят, мы с Черской запираемся в гостиной, и я рассказываю ей уже то, что не предназначено для чужих ушей. О Паулуччи и его тетради, о секрете, открытом мне Елагиными, и о том, что Вадим — тоже Данилов. Наверно, тайну Кузнецова можно было бы и сохранить, но мне хочется, чтобы настоящая Анна Николаевна понимала, кто он такой и не обидела бы его случайно.

— Передам ей, не беспокойся, — кивает Глафира Дементьевна. — И про Елагиных расскажу. Хорошо, когда знаешь, что есть люди, которые готовы тебе помочь. И спасибо тебе, Аннушка, за всё!

По ее морщинистым щекам текут слёзы, и она обнимает меня и целует.

Я достаю из шкатулки сапфировое колье, и Черская спадает с лица.

— Решилась-таки?

Я киваю. Надо.

И сидящий на комоде Василисий подтверждает:

— Пррравда, надо!

Мне хочется еще раз увидеть Вадима, но я боюсь, что если встречусь с ним, то переменю свое решение.

Глафира Дементьевна крестит меня. И я начинаю читать заклинание.

51. Возвращение домой

Я читаю заклинание, а в голове проносится целый сонм гнетущих мыслей. Что ждет меня там, в двадцать первом веке? И в какой именно день я попаду?

В тот же самый, из которого переместилась сюда? И будет ли это означать, что оказавшись там, я ничего уже не смогу вспомнить? Ни прежнюю Даниловке, еще не избалованную благами цивилизации. Ни свою поездку в Петербург. Ни доктора Назарова. Ни Черскую. Ни… Вадима.

Когда я думаю об этом, мне становится дурно. Я не хочу их забывать! И пусть я буду далеко от них, на расстоянии полутора столетий, я хочу помнить о том, что они где-то есть. И знать, что они обо мне тоже помнят.

Вариантов развития событий несколько — и это только те, которые пришли мне на ум.

Вариант первый. Я возвращаюсь в тот самый день, когда я перестала быть директором АО «Даниловское молоко». В свой дом, в ту же самую комнату. Вот только Паулуччи там быть уже не должно. И я, возможно, даже не буду знать, что Паулуччи был вообще. Я просто снова стану той, которой всегда была — хорошей девушкой Аней — умницей и отличницей, радеющей о своей деревне и о предприятии, которое создавали дед и отец. Вот только это радение, как оказалось, никому было не нужно.

А настоящая Анна Николаевна? Что будет с ней? Она вернется в свой девятнадцатый век и тоже ничего не будет помнить о путешествии во времени? Но если так, то это значит, что она тоже окажется в том самом дне, когда всё это случилось. Вернее, в том самом вечере, когда они с графом Даниловым ехали в его поместье.

Я вспомнила занесенный снегом лес. И волчий вой. И вилы, что держал в руках Кузнецов. И мне снова стало страшно. Сумеет ли Анна Николаевна добраться до поместья?

Но даже если она доберется, что она увидит там, в Даниловке? Ветшающую усадьбу, голодных крестьян. А значит, всё то, что я делала эти месяцы в поместье, окажется зря? И не будет никакого сырного завода. И конной косилки. И ватных палочек.

Думать об этом было невыносимо, и я предпочла переключиться на альтернативные возможности.

Вариант второй. В двадцать первом веке с момента моего перемещения прошло столько же времени, сколько и в девятнадцатом. А значит, я оказываюсь там, где была бы сейчас, если бы никакого перемещения не было вовсе.

А Анна Николаевна оказывается в поместье, рядом с Глафирой Дементьевной, и всё то, что я сделала в Даниловке, не пропадает втуне. Правда, у настоящей графини Даниловой сложности возникнут всё-таки могут. И Сухарев, и Назаров, и Варя со Стешкой, и остальные слуги не знали другой графини, кроме меня. И хотя Черская говорила, что мы с ней очень похожи, различия между нами всё-таки есть. Как объяснит их всем тетушка? Что скажет в оправдание того, как переменилась Анна Николаевна? Разве что велит племяннице сказаться больной и уложит ее в постель, а потом изменения во внешности спишет на последствия болезни.

А вот что всё это время делала графиня в двадцать первом веке? Сумела ли приспособиться к тому, что ее внезапно окружило? Мне в этом отношении было проще — я про девятнадцатый век многое знала из книг, фильмов и уроков истории, а вот она о нашем времени не знала ничего. А учитывая те изменения, что произошли в мире за полтора столетия, от этих перемен можно было тронуться рассудком. И не обнаружу ли я сейчас себя в сумасшедшем доме?

Такая перспектива тоже показалась мне ужасной. Но, возможно, я недооцениваю Анну Николаевну, и она, будучи всё-таки ведьмой, сумела проявить характер. Вот только без посторонней помощи ей было никак не обойтись. У меня в девятнадцатом веке была хотя бы тетушка. А кто мог помочь ее сиятельству? Подруга Лида? Это вряд ли. После того собрания она наверняка побоялась бы показаться мне на глаза.

И я снова, уже в который раз прониклась жалостью к своей тезке, ощутив отчаяние и страх, которые, должно быть, ощущала и она сама. Так что этот вариант был едва ли лучше первого.

Вариант третий — самый непредсказуемый. Что, если мои действия в прошлом запустили какой-то неведомый механизм, который изменит и будущее? И гибель Паулуччи в девятнадцатом веке уже привела к необратимым последствиям? Кажется, это называется эффектом бабочки.

Обдумать этот вариант я не успеваю — потому что, открыв глаза, обнаруживаю себя в знакомой обстановке.

52. Настоящая графиня

Большая комната с книжными шкафами вдоль одной из стен. Украшенная изразцами печь, сложенная когда-то руками отца. И мягкое кресло рядом с ней.

На мне — то самое нарядное синее платье, в котором я была на собрании акционеров. А на шее — сапфировое колье.