Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 26)

— Вы можете составить новый документ, который будет подтверждать ранее выданную грамоту?

— Разумеется, ваше сиятельство, — он уже тянется к перу и чернильнице. — Я сделаю выписку из книги регистрации и заверю ее. Этого будет достаточно.

Ему требуется на это всего несколько минут, и я выхожу из его конторы, сжимая в руках конверт. Никакого желания ехать к портнихе у меня уже нет.

Мы возвращаемся на Соборную площадь. Тетушка передает кучеру упакованные в бумагу покупки и садится в экипаж.

И именно в этот момент я чувствую на себе чей-то пристальный взгляд. Я осматриваю площадь и вздрагиваю — в нескольких шагах от нас у витрины булочной стоит маркиз Паулуччи!

36. Вольная грамота

Я узнаю его сразу, хотя те сто пятьдесят лет, что отделяют этого маркиза от того, с которым знакома я, надо признать, сказались на его внешности. И, как ни странно, тот Паулуччи, из двадцать первого века, выглядел моложе, чем этот. Прибег к помощи пластических хирургов? Использовал дорогую косметику? Выучил новые заклинания?

И всё-таки это он. Темный пиджак, светлый жилет и клетчатые брюки. Модный галстук в виде тонкой ленты с бантом. И шляпа-цилиндр, которую он приподнимает, стоит ему заметить, что мы с тетушкой тоже смотрим на него.

В его взгляде я вижу растерянность, и я понимаю, с чем, а вернее — с кем это связано. Он смотрит на меня и не узнает. Не удивительно — в этом времени он со мной еще не знаком. И хотя Черская говорит, что я весьма похожа на ее племянницу, мужчина, который был влюблен в настоящую Анну Николаевну, наверно, способен понять, что я — не она.

Он подходит к нашему экипажу, и тетушка, не дожидаясь приветствия с его стороны, восклицает:

— Ты посмотри, Аннушка, какая встреча! Маркиз Паулуччи собственной персоной!

Она говорит это не для меня — для него. И я подхватываю:

— О, ваше сиятельство, что привело вас в нашу глушь?

Мимо проезжает экипаж Ганичевых, и мы обмениваемся приветствиями и с Ильей Васильевичем, и с Елизаветой Никитичной.

Я сдержанно улыбаюсь и вижу смятение в темных глазах маркиза. Он не узнал меня, но рядом со мной — тетушка Анны Николаевны, и сам градоначальник обращается ко мне как к графине Даниловой. К тому же, сам он виделся с Анной Николаевной уже довольно давно.

Проходит еще несколько мгновений, и Паулуччи, наконец, сдается.

— Слышал о вашей утрате, Анна Николаевна, и собирался заехать к вам в Даниловку, дабы выразить соболезнования. Если позволите, я навещу вас на этой неделе.

Он бросает на меня еще один пристальный взгляд и откланивается. Должно быть, приходит к выводу, что замужество и вдовство способно сильно изменить любую женщину.

— Весьма загадочная персона, вы не находите? — восторженно спрашивает Ганичева, когда маркиз удаляется на расстояние, с которого уже не может нас слышать. — Я слышала, он вхож в лучшие дома Петербурга.

— Я слышал другое, дорогая, — не без раздражения откликается ее супруг. — Его репутация отнюдь не безупречна. Говорят, он вынужден был уехать из столицы, потому что то ли крупно проигрался, то ли скомпрометировал какую-то барышню.

Если он хотел этим внушить Елизавете Никитичне мысль держаться от Паулуччи подальше, то достиг, судя по всему, прямо противоположного результата.

— Ах, дорогой, в свете чего только не болтают. Не можем же мы отказаться принять человека только потому, что кто-то сказал о нём что-то дурное. К тому же, он иностранец — хоть какое-то развлечение для нашего маленького городка. Да и подумай об Ирине — титул маркизы ей будет весьма к лицу. Надеюсь, он будет на приеме у Машевской.

— Где он остановился? — спрашивает тетушка, и я мысленно хвалю ее за этот вопрос.

В городе были две гостиницы и полтора десятка постоялых дворов. Зная Паулуччи, можно было не сомневаться — он предпочтет гостиницу. Но вот которую из них?

— Кажется, в гостинице Шулепина, — отвечает Ганичева.

Я смотрю на двухэтажное здание из красного кирпича — именно в его сторону и направился маркиз. Мы не сможем попасть в номер маркиза, не привлекая внимания портье и горничных. А ведь нам нужно не только войти в номер, но еще и обыскать его — вряд ли Паулуччи держит тетрадь со своими записями на видном месте.

Я думаю об этом всю дорогу до дома и не нахожу решения. Тетушка тоже обеспокоена, но усталость и жаркий день не способствуют ее словоохотливости. И когда мы прибываем в Даниловку, Глафира Дементьевна, выпив холодного кваса, отправляется отдыхать. Я же отправляю Стешку за Кузнецовым.

Я не хочу скрывать от него то, что узнала от Думанского. Да, поместье может лишиться одного из самых толковых и, что немаловажно, грамотных работников, но и удерживать его здесь обманом — верх подлости.

Я принимаю его в кабинете, и когда, чуть наклонив голову, он останавливается у порога, я протягиваю ему полученную от нотариуса бумагу. Я ничего не объясняю — когда прочитает, сам всё поймет.

И он читает — внимательно, вдумчиво и, кажется, не один раз. И когда он осознает смысл того, что только что прочитал, другая его рука с такой силой сжимает картуз, что костяшки пальцев белеют.

Он кладет бумагу на стол и отступает на шаг. Он не требует от меня объяснений, но я говорю сама:

— Я только сегодня об этом узнала. Андрей Михайлович составил вольную еще четыре года назад. Возможно, он положил документ в одну из книг, и его до сих пор не нашли.

Это звучит неубедительно, и мы оба это понимаем. Наверняка, это отнюдь не случайность. Должно быть, старый граф боялся, что получив вольную, Вадим подастся в город, и хотел этого избежать. Но он надеялся, что племянник, получив поместье в наследство, исполнит его волю. Вот только он не учел того, что Сергей Аркадьевич честным человеком не был.

Я не имею никакого отношения к той давней истории, но чувствую себя виноватой.

— Неужели, старый граф не рассказал тебе? И сам ты не догадывался об этом?

Теперь он смотрит мне прямо в глаза — без вызова, без агрессии, скорее разочарованно. И устало мотает головой.

— Нет. И с чего бы мне предполагать, что его сиятельство мог проявить подобную щедрость?

Я хмурюсь. Он издевается? Неужели, ему не приходило в голову, что старый граф благоволил к нему не без причины? Да и в деревне наверняка об этом должны были судачить.

Он догадывается, о чём я думаю:

— Ежели вы, Анна Николаевна, изволите намекать на то, что я — бастард его сиятельства, то нет, вы не правы.

Он говорит об этом почти спокойно, но я понимаю, насколько неприятная ему эта тема.

— Простите.

Я называю его то на «ты», то на «вы», не понимая, как будет лучше, правильнее.

— Вам-то за что извиняться, ваше сиятельство? Вы-то по совести поступили, — кажется, этот факт его изрядно удивляет. — А что касается Андрея Михайловича… Я ведь и сам в детстве думал, что сыном ему прихожусь. Иначе с чего бы ему так ко мне относиться? Даже у матери спрашивал. Всякое ведь в жизни бывает. Да только она поклялась, что не сын я барину. И думать об этом забыть велела.

— И ты поверил?

Он усмехается:

— Нет, не поверил. Но, как постарше стал, стал его сиятельство о его жизни расспрашивать. Он, когда молодым был, в Даниловке бывал редко. А в ту пору, которая меня особливо интересовала, он и вовсе на дипломатической службе состоял и находился за границей. Он вернулся в имение за четыре месяца до моего рождения. Так что моим отцом он быть никак не мог. Хотя к родителям моим он относился с большой приязнью. Отец мой кучером в усадьбе был, а матушка — кухаркой. И когда его сиятельство после оставления службы в Европу на воды на лечение подался, именно они его сопровождали.

Я снова навостряю уши. Но Кузнецов добавляет:

— Я и у самого барина однажды спросил про себя — дескать, не сынок ли я ваш. А он погладил меня по голове и грустно так ответил, что нет, хотя он был бы рад иметь такого сына. Он был одинок, не женат, и если бы имел ко мне какое-то отношение, то с чего бы ему это было скрывать?

Это звучит разумно, но всё-таки что-то странное в этом есть.

— Что вы станете делать теперь? — я не решаюсь добавить «теперь, когда вы знаете, что свободны».

— Не знаю, ваше сиятельство. Если позволите, я пока останусь в Даниловке.

— Конечно! — боюсь, я произношу это излишне торопливо. Мне отчего-то радостно думать о том, что он не уедет.

Тем более, теперь — когда в уезде появился Паулуччи. Конечно, это глупо — надеяться на человека, о котором я так мало знаю. Но ведь для того, чтобы разыскать дневник маркиза, мне придется заручиться чьей-то поддержкой — одна я сделать этого не сумею.

Он еще раз скупо кланяется и уходит. А бумага так и остается лежать на столе.

37. Что делать с Паулуччи?

Новая встреча с Паулуччи происходит на приеме у Машевской. Приём этот совсем не похож на то, что некогда состоялся у Ганичевых — здесь всё изысканно, на столичный манер. И уж, конечно, никаким купцам хозяйка приглашений не посылала.

Особняк Машевской стоит на одной из центральных улиц, и его внутреннее убранство подчеркивает тонкий вкус Нины Андреевны. Здесь нет аляповатых картин и буйства красок в гардинах и обивке мебели — всё выдержано в холодновато-строгих тонах, и оттого ярко-зеленое платье молоденькой Ирины Ганичевой кажется почти неуместным.

Девушка и сама это понимает и чувствует себя тут неуютно. Но это даже хорошо — если она собирается бывать в столицах, ей нужно научиться одеваться со вкусом. Впрочем, наряды многих дам на приеме сшиты из алых, зеленых и желтых тканей — только большинство из них не чувствуют никакого диссонанса.