Ольга Иконникова – Как управлять поместьем: пособие для попаданки (страница 25)

Ах, ну как же я могла забыть? В ее присутствии думать о чём-то — непозволительная роскошь. Для нее все мои мыли — как открытая книга.

Но я решаю проявить характер. Да кто она такая, чтобы меня отчитывать? Я тут не по своей воле оказалась и не сижу, сложа руки, а как пчелка тружусь. И не для себя, между прочим, стараюсь — для ее же племянницы. А если я вдруг позволила себе о себе же подумать, так не ей меня упрекать.

— Про мужика этого, говорю, забудь! — шипит Черская.

— А то что? — огрызаюсь я. — Мне у вас совета спрашивать? Да с какой стати?

Она вдруг бледнеет, опускается в кресло, и мне становится чуточку стыдно. Но только чуточку.

— Я не знаю, Аннушка, какие в вашем времени нравы, — уже без злости, а с печалью говорит старуха, — но только у нас для женщины репутация — это всё. И ты сейчас не свою, а моей Анюты репутацию губишь. Ты домой вернешься и забудешь о нас, а тут народ ничего не забудет. Добрая слава лежит, а худая вперед бежит.

В ее глазах появляются слёзы, и мне уже жаль и своих слов, и своих мыслей. Она права — я — продукт совсем другого времени, и мне здешних порядков не понять. А изменить их я не в силах. Хотя от осознания этого мне становится горько.

35. Старое объявление

— Масло нынче по шестнадцать рублей за пуд было. Продали семь пудов. За четверик картошки пятьдесят копеек давали — мы продали всё, что привезли.

Мы с Сухаревым идем по деревне от церкви к особняку. Он рассказывает о губернской ярмарке, с которой вернулся только накануне.

— Как сыр, пошёл ли? — любопытствую я.

С молоком, картофелем и зерном Захар Егорович и сам как-нибудь разберется — ему пока не с руки сильно меня обманывать. А вот новые товары, к которым он еще не привык и которые продавать не научился, моего особого внимания требуют.

— На удивление хорошо пошел, ваше сиятельство, — он, и правда, кажется в недоумении. Взять в Вологду по полдюжины головок сыра каждого вида он не отказался, но сильно опасался, что, не найдя своего покупателя, продукт испортится и пропадет. — Половину по мелочи раскупили, а другую половину я партией в большой магазин на центральной площади продал. И хозяину магазина Илье Зосимычу Диброву очень наш сыр показался. Я взял на себя смелость от вашего имени пообещать через две недели еще партию прислать.

Я одобрительно киваю. Мы уже дважды отправляли сыр в Ярославль, а если еще и в Вологду наладятся поставки, то завод выйдет на хорошие обороты. За это лето мы уже выручили восемь тысяч рублей — почти половину того, что было собрано за весь прошлый год. А ведь ни рожь, ни овёс, ни пшеницу мы еще даже не убирали.

— Илья Васильевич Ганичев для городских нужд двадцать возов сена купить желает, — продолжает рассказывать Сухарев. — И это только на первых порах! Он сперва предложил по четыре с полтиной рубля за воз, да я сказал, что меньше чем за пять вы нипошто не согласитесь.

Вторая половина лета выдалась в нашей губернии дождливой, и те помещики, которые не успели скосить и высушить траву в начале июля, остались без фуража. К зиме цены на сено наверняка поднимутся в несколько раз.

Мы стогов наставили столько, что могли обеспечить фуражом, наверно, половину уезда. Весьма кстати пришлась и конная ворошилка, которая одна могла заменить десятка два женщин с граблями. А уж собирать ею высохшую траву было сплошным удовольствием.

— Желаете мебель в столовой обновить?

Покойный граф не поскупился на гарнитуры для гостиной и спальни, а вот до столовой у него руки не дошли. Я однажды обмолвилась, что шкапы и стулья уж больно стары и скрипучи, а Захар Егорович — молодец! — не забыл. И всё-таки я мотаю головой — нет, не до того пока.

Нужно погасить остаток долга перед уездным обществом взаимного кредита и, наконец, закупить на осенней ярмарке несколько коров и быка холмогорской породы.

— Когда снова в Ярославль поедете, Дмитрия Степановича с собой возьмите. Ему лекарств прикупить нужно. И не экономьте на этом.

Сухарев крякает, но не возражает. Ему не нравится, что мы содержим доктора и его маленький медицинский пункт, однако проколов недавно ногу ржавым гвоздем, он сам предпочел не пользоваться народными средствами, а обратиться к Назарову.

— Доски, что остались от ремонта сыроваренного заводика, нужно отдать тем, у кого избы совсем прохудились. И выделите из мужиков тех, кто в плотницком деле смыслит — пусть пройдутся по деревне, с ремонтом помогут. У Лукерьи Борисовой в доме взрослых мужиков нет, а детишек — аж семеро. Ей самой крышу не залатать. И не морщитесь, Захар Егорович — знаю, в поместье тоже работы много, но нуждающимся помогать — дело богоугодное.

Он со вздохом соглашается.

День сегодня холодный, и по возвращении домой я с удовольствием пью чай с малиновым вареньем. Варенье свежее и ароматное. И пшеничный хлеб — тоже только недавно из печи.

На буфете замечаю смятый, пожелтевший от времени листок. Вырезка из газеты с объявлением об открытии новой конторы нотариуса Думанского Павла Станиславовича на Пошехонской улице. Листок, что был в кармане плаща старого графа Данилова.

Зачем его сиятельству потребовался нотариус? Составить завещание? Заверить договор?

На следующий день с самого утра мы отправляемся в Грязовец. Глафира Дементьевна хочет пройтись по магазинам, а я — расплатиться с обществом взаимного кредита. Тетушка выходит из экипажа на Соборной площади, а я еду дальше.

Через полчаса я получаю расписку об уплате долга и заверения председателя кредитного общества о том, что я всегда могу на них рассчитывать.

— Куда изволите теперь, ваше сиятельство? — спрашивает кучер.

Наверно, мне следует зайти в магазин готового платья — на следующей неделе Машевская устраивает прием, а мне не в чем там показаться. Или лучше посетить ателье и заказать что-то по модным столичным каталогам?

Мы едем по Пошехонской улице, и когда над крыльцом двухэтажного деревянного дома я замечаю вывеску «Павел Станиславович Думанский, нотариус», я велю кучеру остановиться.

Меня уже давно волновал вопрос, ответа на который в бумагах старого графа я не нашла. Андрей Михайлович опекал Кузнецова с малых лет. Учил грамоте, дарил книги, выделял среди остальных крепостных. Я почти не сомневалась в том, что Вадим был внебрачным сыном его сиятельства. Но если так, то разве не должен был Данилов о нём позаботиться? Дать вольную, отписать какую-то сумму в завещании? Разве не знал он о дурном нраве собственного племянника, не понимал, что тот может жестоко поступить с любым из доставшихся ему крепостных?

Я дожидаюсь, пока из кабинета Думанского выйдет посетитель, и вхожу. Назваю себя, сажусь на предложенный хозяином стул у стола.

— Чрезвычайно рад знакомству, ваше сиятельство! — улыбка нотариуса оказывается широкой как у чеширского кота. — Андрей Михайлович часто ко мне обращался. А вот с вашим покойным супругом я, можно сказать, был незнаком. Видались только однажды.

— А по каким же делам к вам обращался старый граф? — я отказываюсь от предложенного чая и предпочитаю перейти сразу к делу. — Насколько я знаю, завещания он не оставил.

Думанский вздыхает, и улыбка сбегает с его губ.

— Андрей Михайлович намеревался составить завещание, но, как он мне говорил, некоторые вопросы, которые он хотел туда включить, вызывали у него беспокойство, и он хотел всё тщательно обдумать. К сожалению, его хватил удар, и я так и не узнал, о чём же именно там должна была пойти речь. Но его сиятельство время от времени приезжал ко мне, чтобы заверить сделки самого разного рода.

— А вольные? — нетерпеливо спрашиваю я. — В последние годы жизни граф давал вольные кому-то из своих крепостных?

Думанский смотрит на меня с удивлением.

— Вольные? Да, ваша светлость, одну отпускную запись я регистрировал. Дядя вашего супруга отнюдь не был сторонником отмены крепостного права, коих теперь в России немало, поэтому я удивился, когда он приехал ко мне именно по этому вопросу.

— И кому же он дал эту отпускную грамоту?

Нотариус достает из шкафа толстую книгу и долго ищет в ней нужную запись.

— Некоему Вадиму Кузнецову, тысяча восемьсот двадцать восьмого года рождения.

— Вот как? — я вскакиваю со стула. — Но если эта грамота была оформлена должным образом, то почему же в поместье до сих пор считают Кузнецова крепостным? И почему он сам об этом не знает? Как мог его сиятельство ему об этом не сказать?

— Мне трудно ответить на ваши вопросы, Анна Николаевна, — он смотрит на меня поверх очков. — Граф не посвящал меня в такие тонкости. Возможно, он не успел об этом рассказать. А заверенный мною документ мог затеряться среди его бумаг. Или он сам засомневался в правильности принятого решения и сжег его.

Я не намерена с ним это обсуждать, хотя если документ и был сожжен, то наверняка отнюдь не старым графом.

— Но если грамота была сожжена, то значит ли это, что Кузнецов — всё еще крепостной?

— Никак нет, ваше сиятельство, — качает головой Думанский. — Все отпускные грамоты, как вы видите, регистрируются в специальной книге. Интересующая вас запись здесь тоже есть, так что этот мужчина — уже четыре года как свободный человек. Впрочем, если вы пожелаете, то можете сделать вид, что вам ничего об этом не известно. Обещаю, что не стану в это вмешиваться.

Если он ждал от меня благодарности, то напрасно. Возможно, он считал нормальным то, что человек столько лет не знал о своем праве на свободу, но я думала по-другому.