Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 42)

От мрачного ослепленного снегом пейзажа, от тоски и ветра у Анны разболелись глаза. Сначала покалывало — не обратила внимания. Потом стало сильно жечь — она промыла их смесью воды и бренди. Не помогло. Один глаз распух, загноился, болел, второй сильно слезился. Да еще этот колючий режущий ветер, ослепляющий снег. Она пожаловалась Георгию, но тот отмахнулся — у него уже несколько дней болела голова, держалась высокая температура. Оказывается, такое здесь часто случалось. Всему виной были метели и крепкие морозы. «Надо перетерпеть — будет легче», — утешил он Листер. Это было правилом жизни русских: они терпели негуманную природу, неприютный безрадостный быт и надеялись, что завтра будет легче, лучше, светлее.

И на следующий день ей действительно стало лучше. Доброе бенди, влитое в глазницы и в утробу, подействовало. Боль немного отпустила. Анна открыла дверцу кибитки и, словно одноглазый адмирал Нельсон, пристально всматривалась в округу. Они миновали Камышин, Белую Глинку, Водяной Буерак. Увидели, как черные, будто из печки, люди таскали к берегу дремлющей Волги навоз и наваливали кучами — весной его уносила река. Так здесь избавлялись от нечистот. «Георгий, между прочим, верно заметил, что горы навоза не слишком подходят этому пейзажу».

Пятого марта, когда было еще темно, Анна проснулась от резкой остановки. Поднесла к лучине часы — только пять утра. Какого черта они встали? Кликнула Георгия — тишина. Вдруг — истошное ржание, крик, гул и треск ломающегося льда, плеск воды. Кибитка завалилась. Едва успели выпрыгнуть. Вокруг носилась прислуга. Лошади по круп ушли в ледяное крошево. Георгий и Гросс тянули изо всех сил, но животные испуганно ржали, били копытами по жиже, не двигались. Их отстегнули. С трудом вытащили. Оказалось, возница, плохо знавший зимнюю дорогу, заехал в полынью. К счастью, место было неглубоким, лошади встали копытами на дно. Их кое-как разогрели, снова впрягли. Около девяти утра добрались до Царицына: «Здесь три чистые белые церкви выстроились в одну линию на вершине холма, над Волгой. Есть довольно большой гостиный двор. Площадь перед ним полна дровней, людей и сена. Есть два неплохих дома (это государственные строения, в которых работают чиновники), а все остальные — избы из досок или бревен. Не слишком маленький, но грязноватый городок. До следующей станции было еще 28 верст, и мы решили позавтракать здесь. Заехали в станционный дом, не государственный, а частный — поэтому на нем нет вывески с двуглавым орлом. Но самовара у них не оказалось, и Энн заметила: “Как такое может быть — в городе-крепости нет самовара!”».

Кибитки проворно скользили по льду Волги — кругом снежные холмы, над ними — уставшее грязно-серое небо. Анна даже не поверила, когда Георгий крикнул, что станция совсем близко: «Здесь ни церкви, ни звонницы, ни домов, выстроенных живописными рядами. Только вдали три дерева и пара изб». Но Листер уже привыкла к этим русским раешным сюрпризам — нет ничего, ни зги, пустота, и вдруг невидимый балаганщик вытягивает из недр дьявольского короба и веером раскрывает расписную мизансцену. И тут же слетаются фигурки, будто вырезанные из плотного морозного воздуха, оживают, жужжат, наполняют бумажные декорации смыслом.

Декорация, в которой они оказались днем 5 марта, была удивительной, волшебной, совершенно нерусской. Будто подслеповатый шутник-балаганщик попутал короба и выхватил задник совсем другой, бюргерской сказки про уютный немецкий городок и симпатичных его насельников, доброго булочника, умного аптекаря и добросердечного картавого пастора. Сказка называлась Сарептой. Это был город колонистов. Они приехали сюда из Саксонии в 1760-е годы, соблазненные посулами Екатерины II, что будет им здесь даровая земля, вольготная жизнь без налогов, что рыбы в реке вдоволь, поля плодородны и давно уже ждут своего работящего пахаря. Пятьдесят немецких колонистов, пятьдесят фанатичных гернгутеров, с Богом в сердце и холодным бюргерским разумом превратили степную грязно-пыльную быль в опрятную саксонскую сказку. Построили дома, распахали поля, навезли станков и всяких хитрых машин, открыли мастерские, наладили торговлю и зажили весело, безбедно, как у царицы за пазухой.

Им, конечно, завидовали — местный ленивый люд зло поплевывал в их сторону, чинил препятствия, но у поселенцев была августейшая покровительница, чистокровная немка — царица Екатерина Великая. И даже когда она почила в бозе, великодушное провидение не оставило гернгутеров. Они с похвальным усердием трудились и богатели. В начале XIX века в Сарепте уже работали бумажные мастерские, чулочная и табачная фабрики, кожевенный, свечной и мыловаренный заводы. Здесь выпекали особые пряники с имбирем и корицей, известные на всю губернию. О сарептской сарпинке, хлопчатобумажной ткани, и сарептской горчице знала, кажется, вся Россия. И даже Листер в Англии кое-что о них читала.

Торговая площадь Сарепты. Фотография XIX в. Из собрания музея «Старая Сарепта»

Сюда приезжали и европейцы, и русские. И все диву давались, как в дикой азиатской степи, среди грязи, тоски и необоримой лени вдруг возник чудный бойкий городок, говоривший на чистом немецком языке и живший согласно Писанию в переводе Мартина Лютера. Листер удивлялась — и прожекту русской императрицы, и опрятному виду Сарепты, и похвальному протестантскому трудолюбию вопреки всему. Ей было здесь очень уютно, она вдруг оказалась в умиротворенной милой сердцу Европе, которую не видела уже полгода.

Первое, что Анна заметила еще на подъезде, — черно-белые шлагбаумы, стоявшие на всех дорогах, ведших в город. Оказалось, их сохранили в память о благодеянии Божьем, совершенном в 1830 году в самый разгар холеры. Пока эпидемия безжалостно выкашивала соседние города и села, жители Сарепты оставались здоровыми и ежедневно возносили небесам пламенные молитвы. Обращаясь к Всевышнему, они, впрочем, упорно и блестяще держали изоляцию: соорудили шлагбаумы, выставили охрану и чужих не пропускали. Напасть обошла городок стороной. Сарепта, как прежде, цвела и богатела.

Даже ветреной, лютой, нелюдимой зимой она казалась картинкой, писанной художником-самоучкой, неловко, но от чистого сердца. Улочки хорошо выметены и вычищены ото льда, «пляц» (площадь по-местному) посыпана песком, пухлые домики белее самого белого снега, крыши крепко сложены из красной черепицы, в каждом застекленном оконце занавесочки, горшочки с цветами и сытые счастливые расписные коты, тоже немецкие. Дом, куда их определили, был единственной здесь гостиницей с каменным подвалом, большим каретным двором и мелкими хозяйскими пристройками, амбарами, лавками и ледником. Номера чистые, хотя и не слишком ухоженные. «Взяли три комнаты, самые лучшие в гостинице, а две другие отдали нашей прислуге. Очень недовольна — хотя цена уж слишком высокая (как в Саратове) — 15 рублей за три комнаты (то есть 5 рублей в день за каждую). Комнаты прислуги тоже неплохие. Одна — размером с нашу, но окна выходят во внутренний двор, полный людей, скота и дровней, как на базаре».

Все в гостинице было немецким — от экономных одинарных окон (вместо двойных, традиционно русских, которые хорошо держали тепло) до строгого, раз и навсегда установленного распорядка дня. Завтрак — до 10 часов. Обед — ровно в полдень. Ужин в шесть вечера. В девять — молитва и отход ко сну. Полы драили ежедневно. А по субботам в теплое время горожане выходили на улицы с кадушками и тряпками и коллективно намывали стены домов. Но все же в отеле было кое-что от русского разгильдяйства: полы не домыты, в углах пыль, обои местами прорваны, за ними, к своему великому неудовольствию, Анна заметила «странных черных насекомых, которых до этого еще не видела». Ночью они поняли, что это клопы — коварные, ненасытные, самые что ни на есть русские.

Как только они устроились в гостинице, хозяин заботливо приставил к ним проводника, старика-торговца с обветренным смугловатым лицом, грубо заштрихованным морщинами, в полушубке, меховой ушанке, с костяной трубкой в желтых зубах. Он оглядел их с ног до головы, пыхнул сизым дымом, прищурился, процедил: «Nun gut, kommt» — и повел по белой площади-циферблату, слева направо, от кирхи до часовой мастерской на отшибе, от начала благочестивой жизни гернгутера до ее последних осознанных наполненных трудом минут.

Стройная высокая кирха со звонницей и вертким флюгером вместо привычного креста объединяла светское и духовное начала, была церковью и ратушей одновременно. «Очень чистая и опрятная внутри. Часть скамей со спинками, часть без. В центре — литургический стол, покрытый черной скатертью, и стул для пастора. Нигде не заметила кафедры. Помещение длинное, прямоугольное. Орган и хоры с одной стороны, с другой — галерея. Пол такой чистый, что с него можно есть. Рядом с церковью — Дом холостых братьев. Дом общинной управы сгорел, остались только два нижних каменных этажа, выкрашенных сине-зеленой краской и покрытых лепкой. Они ждут денежного вспомоществования от братьев из Моравской общины, чтобы восстановить здание. Люди здесь небогатые, но живут хорошо. Налогов не платят».

Кирха в Сарепте. Фотография XIX в. Из собрания музея «Старая Сарепта»