Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 41)

Но Столыпины не спешили. 1 марта они заехали к ним в отель — пока лишь познакомиться. «Господин Столыпин очень доброжелательный, благовоспитанный. Его супруга весьма симпатичная особа, выглядит моложе своих лет. У них три ребенка — две девочки и один мальчик. Старшему пять лет». Когда запас светских тем иссяк, Столыпины поблагодарили британок за прием, в самой тонкой столичной форме выразили свое восхищение, почтение, радость и… Да, да, они, конечно же, пригласили на обед, но лишь на следующий день, в два часа. «Днем! В 14:00! Подумать только!» — Анна негодовала. В это время в русских домах сервировали лишь легкий ланч, а она рассчитывала на обед, неспешный, сытный, впрок. Но делать нечего. Оставшиеся на сегодня без кушаний, полуголодные, они отправились гулять по Саратову.

После царских пышных зарослей, виденных в Петербурге и Москве, местный ботанический сад выглядел грядкой нерадивого дачника. Кое-как сбитые из колышков и брусьев оранжереи едва отапливались, и ничто в них не радовало — ни худосочная герань, ни кусты калины, ни салат-латук. Интереснее было на соляных складах, под самой Соколовой горой: «Сотни дровней. На них грузят соль. Здесь ее продают по 1 рублю 40 копеек за пуд, у озера люди сами ее собирают и платят по 80 копеек за пуд. Она довольно мелкая, в гранулах, похожих на сероватый гравий. Но на вкус (я попробовала) хорошая. Ее здесь употребляют и крестьяне. Если они хотят получить чистую соль, они ее сами очищают квасцами».

Саратов открывался им с другой стороны, повседневной, грубой, изнаночной. Они забрели туда, куда европейцы не заходили, — в темные дурно пахнувшие норы русского захолустья. И узнали, как на самом деле жили крестьяне-середняки: «Мы заехали в деревню около Саратова и зашли в одну избу, одну из самых плохих. Очень маленькая. Две комнатки — крохотные, в противном случае они не смогли бы их обогревать. Сени используют как хранилище для всего. В комнату зашли через низенькую дверцу — едва протиснулись. Здесь печь и на ней — полати, скамья и стол. Белый теленок лежит у печи. Хозяин избы лежит на скамье в темной рубахе, а две его дочки — на полатях. Им хватает места только для того, чтобы переворачиваться с бока на бок. Жены дома не было. Хозяин поднялся, накинул шубу и вышел, удивляясь, зачем нам вообще понадобилось сюда заходить. Он был бледен — и это неудивительно. Как еще он должен выглядеть. Тем не менее он бодр и вполне счастлив: у него есть три коровы, лошадь, немного овец, гусей, свиней и птица, пара телег и его двор окружен забором из ивовых прутьев — как и всюду здесь».

После проехались по Соборной площади, где недавно возвели неоклассический храм во имя Александра Невского. Его колокольню успели выстроить только наполовину. «Вокруг высажены деревца — совсем молодые. Сам собор, как сказал местный, был закончен лет 12 назад. Он находится на возвышенности, видно его отовсюду, это самое грандиозное здание в городе. Оно столь же пугающе огромное, как Ратуша в Бирмингеме».

Смеркалось. Энн очень замерзла, раскапризничалась, просилась домой. В тот день их на ужин никто не позвал, и вечер пришлось коротать в отеле — за скудными остатками пищи и вчерашним донским.

К счастью, семейство Столыпиных благоразумно перенесло встречу с двух на четыре часа, время спокойного обильного обеда. Утром подруги хорошенько вымылись, приготовили визитные наряды, вычистили шляпки, отгладили воротнички. Энн придирчиво осмотрела костюм — не появилось ли где пятно или постыдная дырка на чулке. К счастью, их туалеты, несмотря на тяжелые переезды, еще сохраняли необходимый светский лоск.

Саратов они уже хорошо изучили, да и выходить на изматывающий колючий ветер не хотелось. Время коротали в номере — позавтракали, за ланчем проглотили чай с бисквитом. Анна развлекала себя непослушными цифрами счетов и смет, переводя их на французские франки и английские фунты. Энн тоскливо листала книжку. Потом они 30 минут усердно молились. Наконец прикатили сани. Через 15 минут (Листер засекла время) они подъехали к богатому каменному дому с провинциальной лепкой и неизбежным треугольным фронтоном. Здесь, на углу Малой Дворянской и Александровской, жил Афанасий Столыпин, светский лев, крупный помещик, губернский предводитель дворянства. Он принимал и кормил у себя лучшее общество.

Собралось человек тридцать — все важные люди. Начали с легких бесед и жирных закусок, которые сервировали в гостиной. Между икрой и заливным Анна познакомилась с московской дворянкой Лопатиной, чей брат служил в русском посольстве в Константинополе — он им сможет помочь с документами, если они решат отправиться в Персию. Их представили начальственному лицу Сарепты, и тот пообещал справить волшебную бумагу для осмотра его городка. Главной персоной званого обеда был вице-губернатор Карл Оде-де-Сион, приятель Столыпина, для своего высокого ранга удивительно дружелюбный и разговорчивый. Анна болтала с ним на французском, родном языке Карла Карловича, — о Польше, Франции, Пиренеях. Вице-губернатор поинтересовался, куда они держат путь, и посоветовал непременно побывать в Оренбурге и Уральске.

Потом Листер разговорилась с хозяином дома, добродушным комичным увальнем с пухлым лицом, усеянным лягушачьими бородавками. Он совсем не походил на орденоносного героя Отечественной войны. Когда-то давно, в 1805-м, в год Ульма и Аустерлица, юный Афанасий Столыпин стал юнкером-артиллеристом. В 1807-м сражался под Фридландом, получил ранение в ногу. В славном 1812-м участвовал в Бородине, в 1815-м — в параде русских войск в Париже. Потом его рассказы и хвастливые байки перевел на язык высокой поэзии Лермонтов, любимый двоюродный племянник, которому Столыпин покровительствовал, но и журил иногда — «за продерзости». «Скажи-ка, дядя…» — в этих первых строках «Бородина» Михаил Юрьевич обращается именно к Афанасию Алексеевичу.

Его славные молодые годы унеслись вместе с колесницами русских викторий в прошлое. Столыпин стал реалистом, важным чиновником, помещиком, хитрым коммерсантом и тучным гурманом. Герой Бородина, офицер и кавалер, занимался бумагомаранием, мздоимством и выпекал кулебяки. Для души почитывал поэзию (очень хвалил проказника Мишку) и разводил овец. «Он подписал договор на десять лет с мистером Коули, фермером из Лондона, который вкладывает в дело половину собственных средств, но получает половину от общего их дохода. Коули выписал из Англии пастуха с супругой. Сам Коули лишь в прошлом июне прибыл в Петербург и в сентябре переехал в Саратов. Ему очень понравился этот город, и он сказал, что будет счастлив здесь остаться. Овцы пасутся на полях, принадлежащих Столыпину, — у него здесь 60 тысяч арпанов земли. Они расположены неподалеку от следующей сразу за Саратовом станции, вдоль Симбирской дороги, недалеко от Вольска. Один баран стоит 600 рублей, овца — 200 рублей. У Столыпина их 400 штук, большинство привезены из Англии и несколько (той же породы) куплены у дворян Петербурга и других городов».

Столыпин рассчитывал, что дело принесет доход — ведь ему помогал серьезный ученый. Если все пойдет по плану, он организует пастбища в других своих имениях, станет знатным фермером, быть может первым в России. Хвастливую речь Афанасия Алексеевича прервал шум — объявили начало обеда, и гости поспешили занять места в просторной столовой. Там Анна наконец бессовестно предалась чревоугодию: «Подали суп и пирожки к нему. Потом мясное жаркое (рулет, порезанный крупными кусками, с маленькими луковичками и жареными каштанами, уложенными в центре блюда) и белую рыбу, пойманную в Волге (стерлядь здесь стоит от 50 до 60 копеек за фунт, рыба целиком — 100 рублей, в Петербурге она будет стоить 300 рублей). Потом принесли маленьких птиц, уложенных на ломтиках поджаренного хлеба вокруг фасоли, потом блюдо с разрезанной на куски дичью (рябчиками и так далее), салат и соленые огурцы. Потом пирог (очень хороший — бисквитный) и конфеты, мороженое, составленное из трех слоев, — внизу желтоватый, в середине — красный, сверху — белый. Потом консервированные ананасы и сливы. Мы пили квас, лондонский портер и донское шампанское. И в конце подали люнель с севильскими апельсинами. Обед закончился около семи вечера. И после кофе мы откланялись».

Вернувшись к себе, подруги выпили пару кружек чая и сделались совершенно счастливы. Их короткое путешествие по Саратову завершилось. Дальше — Сарепта и Астрахань.

Они проехали черно-белый шлагбаум, и жизнь закончилась. Саратов, как до того Казань, Москва и Петербург, провалился в туманно-снежное небытие, в бесцветную бездонную пропасть, которую русские называли тоской. Здесь всюду была тоска — пустые поля, пустое небо, пустая линия горизонта, словно Всевышний, когда сочинял земное бытие, случайно упустил, не заметил этого места, и оно осталось беззвучным, немым пробелом, стыдливым голым листом в его талантливой полифонической пьесе. Единственной приметой жизни была тряска. Трясло ужасно, хотя они скользили по самому центру скованной льдом Волги. Этот путь считался коротким и быстрым. «Дорогая пустая. Кругом — лишь голая равнина, запорошенная снегом. Ни одной деревеньки, ни единого сарая, ничего вообще. Лишь изредка на холме появится одинокое дерево. Здесь нескончаемый холодный ветер».