Ольга Хорошилова – Джентльмен Джек в России (страница 40)

Утром, согревшись чаем, заскользили к Болгару. Его мирская слава началась в X веке, когда сюда пришли тюркские болгары, бесстрашные путешественники и хитрейшие коммерсанты. Смекнув, что высокое место у слияния Волги с Камой выгодно и для набегов, и для торговли, они основали укрепленное поселение и рынок, Ага-Базар. Потом нахлынули золотоордынские монголы, разнесли Болгар в щепы и построили новый город, на свой лад — богаче и пышнее прежнего. Но опять пришли черные времена — ханы рассорились друг с другом. Болгар переходил из рук в руки: в XIV веке его разорили полчища Тимура, в XV веке — дружины русских князей. Город померк. Жители его покинули. Слава его прошла. Он превратился в благородную развалину, место притяжения для европейских путешественников, великих ученых и хвастунов.

Оставив вещи в станционном домике, Энн и Анна cперва заглянули в белокаменную Успенскую церковь XVIII века, стоявшую, как говорили, на месте ханского дворца. «Шла служба. Служили два священника, и один из них был в простой овчинной шубе, как и все стоявшие здесь крестьяне, но его шуба была белее, новее и богаче. Церковь невысокая, иконостас такой же, как везде, но не слишком искусный. Рядом с ней — башня [Большой минарет], слегка наклоненная, как Пизанская башня. Внутри — 73 ступени и 6 ступеней, ведущих к двери, открывающейся на квадратную площадку. По длине башни внутри идет винтовая лестница. Площадка, ее венчающая, вероятно, 4 фута в диаметре и на ней могут одновременно стоять три и более человека».

Спустившись, подошли к малоинтересным развалинам, которые тоже называли ханским дворцом, а профессор Турнерелли считал темницей. Анна быстро запуталась в этих версиях, перестала думать о сложном прошедшем и просто гуляла, дышала морозным воздухом, рассматривала заиндевелые руины, обмеряла их и зарисовывала: «Здание [Черная палата] 7 квадратных ярдов в диаметре. Дверь в крипту в северной части. Ступени (разрушенные) с южной стороны ведут в мечеть (?). По форме — куб, на который поставлен восьмигранник, перекрытый куполом (смотри древнюю византийскую церковь в Авиньоне). Этот и все прочие памятники строены из известняка».

Слева от Черной палаты увидели останки фундамента так называемой Белой палаты: «Одни считают, что это дворец, другие — баня. Турнерелли полагает, что и это тоже тюрьма». Свернули к древнему кладбищу со стройным минаретом, прозванным Малым, — он уступал Большому и в размерах, и в годах. «Покрыт такой же крышей, что и Большой минарет, но у этой башни есть деревянный балкон-балюстрада на два фута ниже кромки крыши. Эта башня около 46–48 футов высотой, а большая башня — 78 футов. Рядом с малой башней — мощное перекрытое куполом разрушенное здание [Ханская усыпальница] c останками небольших пристроек. И сюда приезжают молиться казанские татары, совершают паломничество, подобно русским, едущим в Троицу. Оба минарета татары отремонтировали и побелили в прошлом году. Увидела одну надпись на армянском языке на двери, над нишей, похожей на окно, в цокольной части башни. Возможно, когда-то оно было местом захоронения».

Вернулись в деревню около часа дня. От вида древностей у Анны разыгрался нешуточный археологический аппетит — ей захотелось непременно что-нибудь купить, хоть монеты, хоть пару рельефных осколков. Станционный смотритель, приглядывавший за их вещами, шепнул, что здесь есть пара торговок — нужно походить, поспрашивать. Пошли спрашивать. «Кажется, что сама эта деревня целиком выстроена из обломков древнего города. Здесь всего два опрятных крепких дома. Лучший, бревенчатый — настоятеля церкви. А второй, чуть хуже — дом дьякона. В деревне не было ни одного торговца, предлагавшего монеты, и мне пришлось спрашивать напрямую у жителей. Наконец мне предложили восемь медных монет — я дала за них 25 копеек серебром, и две серебряные — взяла их за 30 копеек серебром, и еще одну серебряную монету, вываренную в золе и вычищенную, — девочка, ее продавшая, попросила 20 копеек, и я согласилась».

Анна, однако, сперва поторговалась — азарта ради. Но местные упорствовали, цены не сбавляли. Их уже успели избаловать богачи-европейцы, которые часто сюда наведывались — за романтичными видами и сомнительными археологическими сувенирами, все лучше, богаче и подлиннее.

Пока они выезжали из Болгара и тряслись до Тетюшей, татарской деревеньки, довольная Анна прикидывала в уме, какой шкаф-кабинет лучше заказать для своих приобретений — в шибденском готическом стиле, или что-нибудь византийское, или османское… В Тетюшах остановились в станционном доме. Поужинали хлебом, местным солоноватым маслом и вкуснейшим медом, хорошенько вымылись, впервые за несколько дней. И уже собрались вознести благодарственную молитву Всевышнему за чистоту и уют, но обнаружили в комнате полчища клопов и сражались с ними всю ночь, не сомкнув глаз. Под утро дали из деревеньки деру.

Ехали весь сумрачный скучный день, с небольшими остановками. По дороге Анна философствовала, размышляла о свободе, степной вольнице и малопонятном ей русском духе. Вечером записала: «Мне все-таки очень нравится путешествовать по России. Нравятся ее степи, ее широта. Роскошная, богатая жизнь со всеми ее преимуществами всегда где-то рядом. Но в промежутках этой жизни царит дикая воля, свободная от тирании цивилизации. Она мне нравится особенно».

Около полуночи прибыли в Симбирск. Нашли недорогое сносное жилье в три комнаты, напились чаю из самовара, перекусили и провалились в сон. Поднялись поздно, нехотя. Днем успели посмотреть тюрьму, старое кладбище и Спасский женский монастырь. Погрузились в кибитки и в резвом темпе, не сбиваясь с пути и расписания, пронеслись через Тереньгу, Хвалынск, Алексеевку, Вольск и Елшанку. К вечеру были в Саратове и поселились в отеле с комично громким названием — «Москва».

Черная палата, Большой минарет и Ханская усыпальница на рисунке П. С. Палласа. 1768 г.

Этот городок иностранные путешественники не слишком жаловали — заезжали сюда лишь для ночевки. Авторы путеводителей писали о нем нехотя, коротко. Самым ярким событием называли пожар 1811 года, когда за шесть часов сгорело целых 1700 домов. И даже великий интеллектуал и путешественник Иоганн Шницлер, эпистолярный Чичероне Анны, не нашел в Саратове ничего примечательного. В своей книге ограничился общими цифрами: шесть церквей, два монастыря, один гостиный двор, 35 тысяч жителей. Но в целом, подытоживал он, город не отличается ни красотой, ни регулярной планировкой.

Листер была категорически с ним несогласна: «Это прелестный городок. Он красиво расположен. Находится на широкой равнине или долине на высоком правом берегу Волги. И эта долина служит как бы границей между этой частью города и той, которая взбирается вверх по Соколовой горе. Здесь есть несколько хороших домов — в том числе летняя усадьба генерал-губернатора. Когда мы приехали, валил густой снег. Но падал он отнюдь не с небес на землю, а, наоборот, с земли взлетал к небесам. Чудеса! Мимо нас проехали дровни, груженные сеном. Их тащили не лошади, а пара крепких быков, белых и гнедых. Впервые в России вижу такую картину!»

Центр Саратова, начало XX в.

Саратов ей, пожалуй, даже понравился. Шницлер и другие педанты ошибались — и в метель, и в лютую стужу он был симпатичным, очаровательным, с забавными разностильными церквями: узорчатыми, ярмарочно-русскими и «канцелярскими», с покушениями на классицизм: «Одна церковь, на нашей улице, ближе к берегу Волги, выполнена в стиле собора в Гельсингфорсе. Другая, рядом с нами [Свято-Троицкий кафедральный собор], на центральной площади — самая старая и самая здесь примечательная — с остроконечной звонницей и квадратным в плане церковным зданием, перекрытым куполом и покоящимся на опорах в форме арок, над которыми находится крытая обходная галерея с белыми колоннами. Сама церковь выкрашена в красный цвет, а ее детали — в белый».

В пятницу, когда они приехали, в Саратове гремела ярмарка. «Весь город сегодня — один большой гостиный двор. Площадь и все вокруг — в лавках. Торговля идет прямо с кибиток — они стоят друг за другом, один базар как бы перетекает в другой. Мясо, хлеб, зерно, масло, яйца, глиняные горшки, сковороды, бесконечная череда деревянных кадушек, тазов, ложек, бочонков и так далее. Все чисто и опрятно».

Нет, европейские снобы определенно ошибались — Саратов чудный городок, особенный, со своим лицом, говором, базарными прибаутками (Георгий кое-что им переводил на ухо). Невероятно довольная собой и своим открытием, повеселевшая и подобревшая, Анна уступила женской прихоти Энн, и они зашли в ювелирную лавку. Но оказалось, что товар там утлый, привозной и совсем неинтересный — московские черепаховые гребни да петербургские табакерки. Энн, однако, захотела непременно что-нибудь купить на память и, не торгуясь, взяла два гребня по 5 рублей. Листер язвительно ей заметила, что в Первопрестольной на эти деньги она могла купить дюжину. Уокер тактично промолчала — решила не напоминать подруге, что они тратили ее сбережения.

Вечер коротали в отеле. Поужинали плотно, но без аппетита — проглотили дежурные щи, сухую пресную индюшку и кисловатое донское шампанское. Анна, грезившая о тяжелых, обильных, сытных русских яствах, поспешила отправить письмо богатому местному семейству Столыпиных. И уже представляла, как она всласть, до приятной дурноты у них наестся.