Ольга Харитонова – Звуки, которые нас окликают (страница 14)
Белые футболки, а из воротов — смуглые шеи.
Ступни у белых чешек чёрные. Край ступни и носок — особенно.
«И-и-и раз, вкусная ножка!»
На сцене со второго дня.
Побывав в ролях амуров, дети становятся пажами, несущими шлейфы фей.
По мере взросления их роли меняются.
Много чёрно-белых фото. Лицо чётко, а ступня над головой не в фокусе — кадр остановил в полёте.
На лице напряжение, приоткрытый от усилия рот.
Танцор балета, поднимая ногу, становится треугольником. В пачке — треугольник явнее. Сначала равносторонний, а потом ломаный.
Много чёрно-белых фото, красивых тел, частей тела в воздухе, над головой, в стороне. Кто-то так много тренировался, кто-то так много тренируется. И мы ни про кого не знаем. Только друг друга, а про всех — ничего.
И этот морозный питерский двор…
И почему-то вдруг любишь балет, проникаешься только что узнанным, хочешь глубже, посмотреть своими глазами.
Но в чужом городе не попасть.
Хорошо, что есть фильм.
НЕ ДЕЛАЙ ТАК
Мы сели в поезд в Самаре. Тёплым летним вечером, около двадцати часов.
В вагоне текла своя вагонная жизнь: слева мужики за чаем и газетами, на верхних полках дети с планшетом, худосочная бабуля храпела под простынёю вот тут…
Прошли до своей боковушки посреди вагона — я и моя подруга, ровесница — дотянули по узкому коридору чемоданы на колёсах, бросили на сиденье сумку с продуктами и рюкзаки. Мы путешествуем поездами часто. У нас «загрузка» проходит на автомате, быстро и слаженно: я залезаю на подножки, подруга подаёт мне вещи — всё на верхнюю полку в нужном порядке: чемоданы, ветровки-кофты, рюкзаки, обувь. Сразу же, не спускаясь, я стаскиваю матрасы и подушки с одеялами, разбрасываю по нашим двум полкам комплекты постели. Пара минут — и мы готовы перейти к «Маккофе» с бутербродами.
Неожиданно мужчины из-за газет осудили нас:
— Ты посмотри-ка, — заявили громко и презрительно, в сторону, даже не нам. — Всё-то они сами. Потому и замуж никогда не выйдут.
И чего мы не позволили джентльменам помочь молодым девчонкам? Они нас наверняка заприметили ещё на перроне, подтянули трусы со спортивками, втолкнули поглубже ступни в сланцы. А мы раз — и замуж не хотим. У нас беззащитность и женская слабость в чемодане на самом дне, под джинсами, купальником и большой фарфоровой тарелкой с надписью «Самара», везём домой, бережём до поры-времени.
И я сразу закипела. Беззащитность и слабость спрятаны, а вот ненависть — всегда при себе. На что, казалось бы? Кабы кто обидел действительно. И если конкретно тебя обидел, то ненависти бы не было: вспорхнула бы грусть, поднялась обида, заскреблось что-то безымянное, непонятное…
Ненависть чаще приходит, когда обижают не тебя, близкого — даёт тебе силы защитить. Или приходит, когда сравнивают тебя, такую независимую и яркую личность, с женской общностью, вливают каплей в толпу, у которой, оказывается, нет другого выбора, как только просить помощи. Какая здесь, кстати, логика? Просить помощи всех и каждого, оценивая силу: потянет меня этот с моими-то проблемами или хил слишком? Вроде тянет, надо брать. Или — нет, матрас достать с полки не может, слабенький, до ЗАГСа не дойдёт.
Несовпадение взглядов на жизнь раздражает. Однажды, тоже в поезде, ехали с друзьями с литературного фестиваля: горланили, обсуждая рукописи и всех подряд, зачитывали что-то, смеялись. За нами пристально наблюдала тощая блондинка «за сорок». Слышал нас весь вагон, но очевидно прислушивалась только она, рассматривала лица, заглядывала в распечатки, потянув нос вперёд. В какой-то момент мы замолкли, а она спросила (ей-богу вот прямо так):
— А вы на полном серьёзе, вот точно, абсолютно честно хотите быть такими умными?
И мы не нашлись что ответить. Я попросила переформулировать вопрос. Но женщина не смогла.
Ненависть и тогда засветила огонёк зажигалки, с готовностью подняла с ней руку, но поджигать ничего не стала, улеглась, отвлеклась на что-то — может, проезжали через ж/д мост? Почему? Потому что опять моя жизнь кому-то не угодила. Не по ихнему она сложена вдруг, не по ихову.
Случай я запомнила. Оба эти случая я запомнила, потому что испытала сильные продолжительные эмоции. А ведь ненависть — продолжительна. Она зарождается и зреет, как яблоко, набирающее цвет. Краснеет и отваливается от ветки, закипает и прорывается наружу.
По мнению отца, я неправильно сплю. Точнее, просто слишком долго. Если к восьми часам утра я не поднимаюсь с постели, отец заходит в комнату, тихо садится на диван и кладёт ладонь на мою щиколотку. Чаще всего так случается в выходной, потому что в будний день я не имею шанса встать позже семи. Если спросить, зачем меня будить так рано, то отец ответит: ему показалось, что я «сплю достаточно». Рассказ о моём накопившемся недосыпе, работе допоздна и напоминание о выходном дне не избавили меня от ладони на щиколотке в восемь утра ни разу.
И яблоко однажды дозрело.
Я бросила его в отца, скомкав из слов, а куда попала — не помню.
Через пару недель я проснулась от шёпота посреди комнаты. «Ну ничего себе!» — раздалось где-то выше и правее, а потом послышались удаляющиеся шаги и щелчок двери. Ну, ещё бы, шёл одиннадцатый час воскресенья. «Я ведь тебя не будил!» — искренне изумлялся отец. А если я слышала его возглас, то, значит, уже не спала, спящие ничего не могут слышать. И ничего, что сплю я чутко и от того под подушкой; что мне в принципе никуда не нужно — хоть спи весь день…
Несовпадение кого-то с тобой и тебя с кем-то — пища ненависти. Сначала к фактам несовпадения, к фактам, к фактам, а потом и к человеку, факты провоцирующему.
Не делай так.
Не делай так!
Не делай так, твою ж мать!!!
И не успокоить злость, не усыпить — с кем-нибудь да не совпадёшь.
На днях поздно вечером возвращаюсь домой на такси: тепло, тихо, усталость расслабляет и усыпляет, ещё пара остановок и можно упасть в постель. И тут получаю смс от своего студента — я веду у них оформительское дело — просит написать его долги по предмету. «Ты на полном серьёзе, вот точно, абсолютно честно хочешь быть таким умным?» — хотелось спросить его. Намекаю на поздний час, прошу написать в понедельник днём, когда у меня будет доступ к журналу. Про себя хмыкаю: лучше поздний порыв к знаниям, чем никогда. А он мне, сволочь: «А можно всё-таки сейчас?». «Ты серьёзно?» — тарабаню по клавишам гневно. Молчит.
Зачем же ты так делаешь, думаю, кто ж тебя попросит спустить матрас со второй полки после такого?
***
ВОКРУГ ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ
Я стою под куполом омского Успенского собора и смотрю во все глаза.
Я не знаю, как называется вот эта штука, и эта не знаю как, и эта
(не знаю, что это храмовый латунный подсвечник, красная — это лампада, а прямо передо мной — ковчег), но прекрасно представляю, как сложно было скульпторам и художникам сделать все эти вещи и сколько времени на это ушло.
И однозначно могу сказать, что всё, окружающее меня сейчас, красиво. Без предназначения и названия.
И чудесно поют.
В соборе сегодня мощи Матроны Московской.
Люди подходят к позолоченной коробочке. И я понимаю — вижу, что она важна. Её целуют и гладят, ей кланяются.
Я тоже подхожу и целую её. Не для себя, для мамы. Мама, увидев, что я поцеловала коробочку, будет думать, что у меня всё наладится.
А у меня внутри ничего особенного. На губах остался холод металла — лёгкое жжение (почему-то хочется назвать его серебряным). И всё волшебство в длительности этого ощущения.
Мама говорит с работником церкви. Я не знаю, как точно он называется. Скорее всего, батюшка. На его груди золотая полоска ткани. Он говорит приятным певучим голосом. (Такой приятной высоты — когда высокий мужской голос начинает терять высоту, становится весомее и тяжелее, но не спускается низко.)
После разговора с батюшкой мама немного плачет. Я понимаю — ей стало немного легче. Больше слёз — больше лёгкости.