Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 23)
Арина поняла, что ничего толком не разбирает, а потому вставила в уши «…у меня учились богатейшие люди», но так и не узнала никаких секретов, уснула.
— Девочки, чай! — распахнулась утром дверь. За ней стояли женщина в фартуке и железная тележка. Почти все отложили поданный хлеб с сыром на тумбочки и развернули пакеты с куличами.
— Ариш! — протянула маленький кулич-грибок тётя Валя. Арина взяла, заулыбалась.
Пасха в больничной палате… Это было странно. Прежде Арине посчастливилось встречать Рождество в поезде. И было тоже странно. Будто не было праздника, а лишь имитация, игра в него.
Праздничный завтрак, а потом всё как будто зациклилось:
— Не чай, а помои!
— Лена, ало, как там Тиша?
— Куры по 99.
— Умереть бы весной…
Тёте Вале, как обещали, отдали выписку рано, самой первой, сразу после обеда. Она долго прощалась со всеми, ей желали разного: «счастливенько», «здоровьичка», «жить долго и счастливо всем назло», но, уходя, она пообещала:
— Ща приду.
Она вышла со всеми своими пакетами и вещами наперевес, и под ней словно скрипел кафельный пол, а через пятнадцать минут постучала в окно. Когда открыли, её огромная рука протянула через раму пахучую булку белого хлеба.
— Отдайте этой вечером, когда на смену выйдет. Мне, скажите, не жалко.
Принимала булку из рук в руки баба Вера. Она улыбнулась просьбе, но как-то боязно — просить смело, а вот передать слова… Попрощались, и тётя Валя победно ушла насовсем.
Арина заулыбалась. Все заулыбались. Впечатлила! Воодушевила! Месть как будто уже удалась.
Пришла медсестра и пообещала Арине, что и её выписку скоро допишут. Арина соскочила, выудила из-под кровати заветный благодарственный пакет и побежала раздавать шоколадки — медсестре, ЭКГ-шнице за юмор, заведующей отделением и начмеду (её пришлось подождать у кабинета).
— Скажите, а кофе можно? — спросила её Арина. Не хотелось больше попадать в больницу.
— Не стоит.
— А алкоголь?
— Можно.
— А секс?
— Можно, это полезно. Только так, вяленько.
— Как бревно?
И Арина с женщиной рассмеялись. Начмед была ещё молодая, с цепкими тёмными глазами. Выходя из кабинета, Арина подумала, что не зря её хвалили.
Когда палата прощалась с Ариной, ей желали больше не возвращаться.
Булка белого лежала на тумбочке у бабы Веры. Арине хотелось бы увидеть сцену вручения булки, но домой, конечно, хотелось больше.
Арина вышла из палаты, вышла из отделения, сделала пару глубоких вдохов освобождения.
Она хотела подойти к палатному окну, как прежде тётя Валя, но остановилась — увидела, что под окном скосили все одуванчики.
Раздался телефонный звонок, Арина радостно подняла трубку.
— Перезвонишь? Или свободна? — осторожно спросила мама.
— Теперь совсем свободна!
Всё закончилось. Это закончилось. Можно было жить дальше.
Лёша
Поезд прибыл под вечер. Вооружённая охрана с собаками встретила у поезда. Детей — на сани, и всех погнали в степь. Вели по снегу под лай собак — и с тех пор, когда Лида видела снег, вечно казалось, будто он лает на неё. Смотрела на белизну и слышала хриплое, рваное — как будто из разодранного горла — собачье «а-а-ааа-а-а».
Шли долго, тяжело.
Лиде вспоминался этот, который допрашивал: почему-то — его большие алые уши, серая седина на висках. Чтобы звучать более грозно, он давил на связки, держал шею прямо, напрягался весь, рот кривил. Сказал, что Лида поедет в лагерь «за укрывательство изменника Родины». А Лида и укрывала, и подталкивала уголок одеяла, и целовала — словом, любила изменника. И за любовь дал ей алоухий восемь лет лишения свободы.
С обыском пришли ночью. Главное — копали книги и в письменном столе с бумагами. Лиде сказали: «Берите, что вам надо». Она открыла шифоньерку и всё из неё вынула на кровать, потом начала выгружать фарфор и хрусталь, но бросила. Взяла только самое необходимое: нижнее бельё, зубную щётку, маникюрное что-то, расчёску, одежду и обувь. И забрали Лиду.
Вагонный состав шёл больше месяца, многие не доехали из-за голода и холода. Из семидесяти человек — сорок, что ли…Тяжело ехали.
Лида всё смотрела на мать с мальчиком, они в вагоне сидели напротив. Мальчик плакал, а мать его вертела, под ноги брала, под руки, так, что он не успевал взять воздух для крика, упирался, кулаком ей в подбородок давил, она растирала ему руки, заодно грела свои, дула на них слабо и холодно.
В один из дней пути крупная баба распотрошила чемодан тощей соседки-балерины, выудила пуанты, крутила их на лентах. Гнев грел. Лиде хотелось ввязаться, тоже потолкаться по вагону, но сил не было, поэтому только смотрела. Досмотрелась — крупная баба напустилась и на Лиду:
— А ты чего зыришь?
Она и кулак подняла, но Лида вот что придумала:
— Я беременна, — сказала, — не трогай!
И баба отошла.
На станциях заходил солдат, спрашивал, есть ли трупы. Трупы были. Теплушка грелась лишь одним дыханием узниц. Потом многие из тех, кто слышал крик Лиды про беременность, умерли, и даже крупная баба умерла, бог знает от чего, и для оставшихся Лида снова стала порожней.
С поезда шли по степи двое суток, идти было тепло. Отдыхали, прижавшись друг к другу, грудой, накрыв руками детей, потом снова шли. На былинках, торчавших из снега, качались комья семян. За ногами поднималась из сугроба белая пыль. Небо из голубого выцветало в белое. Женщины и дети шли, и за ними по сугробам шли их тени.
Когда одна арестантка упала, Лида не побежала поднимать: стало страшно за себя, самой бы выжить. Другие подняли.
Наконец дошли. Зона — огромная, вокруг на столбы наверчена колючая проволока, как нить на катушку, по углам — вышки с часовыми, а за оградой из проволоки — белые столы полей. Не убежишь — некуда, степь, ветер и волки, поди.
АЛЖИР звалось это место, «Акмолинский лагерь жён изменников Родины». Это был самый большой из четырёх женских лагерей системы ГУЛАГ. Облака плыли над проволокой, и проволока отчего-то не раздирала их.
По приезде каторжанок отправили в баню, где их, раздетых, разглядывали, как товар. Всегда отправляли. Будет вода в бане или нет, но осмотр «на вшивость» был обязателен. Затем мужчины, работники лагеря, встали по сторонам узкого коридора, а мокрых женщин пустили мимо них по этому коридору голыми, да не сразу всех, а по одной.
Лида проскочила и не запомнила — новый ужас на фоне прежних ужасов не казался ужасным.
В бараке из самана, то есть из кирпичей, в которых глина была смешана с соломой, холодно, воздух спёртый. Народу прозябало в нём триста шестьдесят человек.
Лида заняла нижние нары: её бойкой соседке захотелось наверх, казалось, что там теплее. Ни о каком постельном белье и речи не шло: сходили к озеру, нарезали и навязали камыш, наложили вместо матрасов, им же топили единственную на весь большой барак печь-буржуйку. Керосинки зажигали редко — топливо экономили.
Зимние вещи выдали, но валенки, тёплые штаны, тулупы и варежки спасали далеко не всех.
— Обморожения будут, — сказала уже обжившаяся в лагере Гульжамал, возрастная казашка с круглым лицом без переносицы. — Туберкулёз и пневмонии будут.
Кормили заключённых одним пшеном, иногда раздавали хлеб. Женщины собирали по помойкам кочерыжки, очистки и шелуху, варили себе похлёбку в котелочках — вонь стояла на весь барак. Конвоир, приводивший узниц к бараку, часто даже не совался внутрь из-за запаха, просил кого-нибудь из дежурных старушек пересчитать заключённых.
— Цинга будет, — предупредила Гульжамал. — Надо есть дрожжи. Мы их выращиваем на лузге подсолнечника и соломе.
Лида вечерами всё гладила под грудиной — нытья в желудке не было, хотелось лишь напомнить себе, что такой орган ещё существует, оживить его, промять. У Лиды на многие месяцы закрепилась эта привычка.
— Ты что, чреватая? — спросила её наконец соседка сверху, балерина Иса.
— Кажется, — соврала Лида. Сначала соврала и напугалась, а потом, почти сразу же, решила сказаться беременной и в любой другой раз. Если про неё и Лёшу могут врать, то почему ей нельзя?
Она видела, что беременным и кормящим в лагере сочувствуют, помогают. Не много и не всегда, но дают еды только за то, что в них или рядом с ними живёт дитя. Сначала — чтобы поддержать носящее плод тело, а потом из жалости, чтобы помочь восстановиться, помочь выжить.
Лиде подумалось, что ребёнок, пусть сложенный только из слов, только из нежных и еле заметных движений, поглаживаний живота, тяжёлого подъёма с нар, внезапных, словно болезненных зажмуриваний, этот ребёнок спасёт её от голода и всего другого недоброго. А если не спасёт, то облегчит участь.
И всё правда изменилось. Сначала Иса стала смотреть на Лиду иначе, а потом наверняка разнесла тихую новость — и даже не новость, а так, пару слов — по бараку, и все остальные тоже стали смотреть на Лиду иначе. Очень тонко, очень мягко стало чувствоваться, как несуществующий ребёнок помогает Лиде чужими женскими руками.
Женщин в АЛЖИРе сидело много. Матери, жёны, сёстры, родственницы арестованных маршалов, генералов, наркомов, учёных, айтишников, писателей, врачей, инженеров, агрономов, раскулаченных хуторян и иностранцев; общественницы, художницы, балерины — тысячи женщин десятков национальностей, вся вина которых состояла только в том, что они не предали своих мужей.