Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 22)

— Так что отставить, мы не заболеем, — подытожила тётя Валя.

Арина уже болела ковидом, за пару месяцев до, она себе тоже сказала мысленно: «Я не заболею», но прежнее спокойствие не приходило. Очень хотелось жить.

И тут будто сверху услышали — пришла начмед, направилась прямо к Арине:

— Есть одна теория насчёт блокаторов. Проверять будем? На пару часов заберём в реанимацию, под присмотр. Введём дозу…

— Согласна!

Арина сначала вспомнила о том, что врачи думали долго, придумали наверняка самое лучшее, что больницу рекомендовали, начмеда хвалили, — и только потом пришёл ужас. Теория? Реанимация? Доза, присмотр, блокаторы? Ужасно! Ужасно!

— Ариш, там работают ангелы, — тётя Валя рассмотрела лицо Арины, успокоила: — Они с того света вытащат, не бойся.

У Арины на фоне учащённого пульса появились паузы в стуке сердца — блокады. Блокаторы, которые замедляли бы пульс, с такими паузами принимать было нельзя, но всё остальное не помогало. Начмед выдвинула теорию, что сердце от усталости само себя спасает — отдыхает немного, а затем стучит далее, и, если сердцу облегчить работу блокаторами, паузы уйдут. Только ставить такие эксперименты стоило на всякий случай в реанимации.

Предстоящий опыт хорошо отвлекал от возникшего из ниоткуда ковида. Он был новый, он был страшнее, он был сейчас.

Арина пришла в реанимацию своими ногами, вслед за медсестрой. Её раздели, уложили на койку, к груди прицепили датчики мониторинга, и палата наполнилась скачущим пиканьем. Рядом поставили дефибриллятор, на конечности нацепили зажимы ЭКГ, в кисть воткнули катетер. У её койки на шоу скопилось семеро врачей и сестёр. Начмед следила за минутной стрелкой, сестра по её отмашке каждую минуту вводила дозу в катетер. 

Лучше бы не рассказывали, как всё работает, лучше бы ничего не говорили. Но Арина всё знала, лежала и прислушивалась к ощущениям — вот сейчас какой-то нерв в сердце должен потерять проводимость, а сейчас какой-то — заработать… Ступни у неё были во льду — настоящим свежемороженым мясом.

— А чего глаза-то бегают? — спросил кто-то в халате.

— Это она ссыкует, — подмигнула ЭКГ-шница у своего аппарата.⠀

Сама проба заняла минут двадцать, а потом Арину оставили под присмотром на пару часов.

Эти часы были хуже пробы.

Слева на кровати лежал мужчина бомжеватой наружности. Вскоре он захотел по-большому, медсестра резким движением задвинула под него судно, а затем так же дёргано и быстро вытерла меж ягодицами. Отвернуть от этого можно было только глаза, повернуться не давали датчики.

Где-то на дне палаты спала пожилая женщина. Она несколько раз в полусне вытягивала из своего горла пищевой зонд, а медсёстры заталкивали его ей обратно. В какой-то момент они решились привязать ей руки, мол, сама напросилась.

Медсёстры эти были молодые и хрупкие, им бы стоять на полке сделанными из фарфора, но они почему-то выбрали эту работу.

Арина старалась не отвлекать никого, но накрыли скука и паника — ей пришлось попросить с подоконника книгу. Подали рассказы Хемингуэя под синей ветхой обложкой. Они были скучнее даже простого молчаливого лежания, и Арина отложила книгу.

Время текло медленно. Тело от страха снова и снова покрывалось испариной. В какой-то момент стало понятно, что придётся тоже просить судно. Арина полежала с этой мыслью мучительные полчаса и укрепилась в ней.

Подумала, что об этом никто никогда из знакомых не узнает, а вокруг все чужие. После задницы этого мужчины справа — чего стоит медсестре подать и унести судно? И верно, сестра подала судно совершенно буднично.

— Сходили? — Нет. — А сейчас? — Не получается.

Всё оказалось ещё стыднее. Пришлось ждать возвращения в палату — как избавления, как побега с глаз. В палате Арина была самой молодой и здоровой, самой-самой, нужно скорее, скорее туда!

В палате выяснилось, что к Арине пришла мама. Как только кресло, на котором прикатили Арину, увезли, она прижалась к подоконнику. Мама была заплаканная — с красными щеками, глаза слились с кожей по цвету. Соседки сказали ей главное: что дочь в реанимации. Зачем, как надолго и прочее — было опущено по незнанию. А мама успела уже себе накрутить:

— Прихожу, говорят — в реанимации. Ой, я наревелась…

Мама не доставала до окна. Арина сфотографировала, как смешно смотрятся торчащие над подоконником мамины глазки, бровки, очки и шапка (сфотографировала якобы для инстаграма, а на самом-то деле для души), протянула маме вниз руку, но та своей не подала:

— Плохо себя чувствую, вдруг заражу.

Арина усмехнулась:

— Нам здесь своего хватает.

Мама протянула два пакета: один «благодарственный» на выписку, второй — с продуктами. Она привезла больше, чем просили, не просто йогурт и воду, а, казалось, все ящики из палаток, все полки из магазинов, весь урожай с города. Это немного раздражало, но умиляло больше. Арина была уже в том возрасте, когда все знаки внимания родителей принимались спокойно, даже с каким-то лёгким позывом для слёз.

Ужин Арина позволила себе проигнорировать. У неё было всё — упакованное, завёрнутое, ещё горячее, ароматное. С этим можно было жить, ради этого жить.

В этот раз ужин удался для всех.

— Хорошо кормят, — причмокнула баба Вера. — А я для себя ничего не хочу делать. Супчик сварю — и неделю. 

Подхватила тётя Валя:

— Да. Ничего не хочется, когда один.

Баба Вера помолчала, продолжила:

— Мне уже пора оглохнуть и ослепнуть, а я всё живу. Нас осталось двое: я и татарин в том подъезде. Ему будет 89, а мне летом уже 90… Я работала на нефтезаводе. Помню, с девчонками сидели в операторной, мечтали — выйти на пенсию и хоть лет десять пожить, не работать. А вот уже сорок лет прохлаждаюсь…

Арина подслушала — она всё время подслушивала — и восторженно ужаснулась, это же после пенсии может быть целая жизнь! 

Тётя Валя сходила в туалет, а вернувшись, «подлила» к теме:

— В туалете, вон, женщина говорит «жить не хочу». А я ей: смерть придёт — умирать будете. Живьём же не полезете в могилу.

— Вот и я не хочу жить, — спокойно сказала баба Вера. — Зачем? Дочь младшая умерла. Ноги не ходят, идёшь шаркаешь, как старуха… Думаю месяца два пожить и помереть. Уже земля оттает, цветочки будут. У меня там дочь, муж и мама.

Арина поняла, что читает одну и ту же строку не первый раз. Потом она подумала про родных, потом — про контейнер с пюре под кроватью… А баба Вера вздохнула и снова взялась за телефон:

— Ало, Лена, как там Тиша?

Вечером вновь потянулись родственники. Все приносили куличи, кто большие, кто несколько маленьких. Арина накануне отказалась от кулича, а теперь пожалела о своём решении и том, что мама не нарушила её наказ. Представила — завтра на завтрак все будут есть ароматную выпечку, а она… Может, кто угостит? Женщины в возрасте обычно радушные.

Арина позвонила домой, спокойно отчиталась о своём здоровье, успокоила, воодушевила, заверила. После — быстро простилась. Глаза заслезились. Ей почему-то было больше всего жалко родных, не себя, словно они, а не она, лежали в больнице. Просто она всегда знала о своём самочувствии, а они вечно ждали вестей.

Вечер наступил как-то внезапно. Стемнело. Все переоделись в ночнушки. Курсировали от кроватей к раковине в углу, в туалет.

— Покрыться надо, мужики пойдут.

— Плевать: ты их первый и последний раз видишь. Тебе с ними женихаться, что ли?

Потом все улеглись и захрапели на все лады.

После пробы Арине подобрали таблетки: на тумбочке лежала розовая половинка с белым нутром. Но Арине почему-то было очень страшно её глотать. Её накрывал ужас от мысли, как это белое нутро рассыплется внутри неё, дойдёт до сердца и замедлит его. Страх перемешивался с ненавистью к себе — ведь столько ждала избавления, а теперь что?

Пришла медсестра, раздала и собрала градусники. Ни у кого не было температуры, и у всех опустились плечи от облегчения.

Выключили весь свет, оставили приоткрытой дверь. Ещё шумела вода в туалете, ещё кто-то травил анекдоты женским голосом где-то дальше по коридору. 

Арина повернулась несколько раз с боку на бок. Завтра она поедет домой. Если сможет выпить сейчас таблетку, если утром будет всё хорошо, если, если…

Поразительно, каким хаосом увиделась палата этим утром, какими чужими люди в ней, противными, жалкими, и как всё изменилось позже. Они подавали пример, они поддерживали чужих, они жили вопреки болезням и возрасту. Про каждую теперь Арина знала какую-то самую важную правду, важные детали жизни. Куда они, зачем? А приятно.

Успокоиться мешал стук сердца, мешал храп, мешали мысли…

Включила лекцию по денежному мышлению, но вставить наушники в уши не успела.

— Тонька, Тонька, говорю себе иногда, вот чего ты… Доча, нажми на кнопочку, а? — это Тонька «Карбюратор» увидела свет телефона.

Арина подняла руку и нажала кнопку. Пришла медсестра, что-то поправила Тоньке в повязке, ушла. Тонька долго стонала, дышала тяжело.

— Доча, вызови ещё раз.

Арина нажала кнопку. И, пока медсестра была в палате, как символ спокойствия и спасения, Арина выпила таблетку с тумбы.

— Доча, а сколько время? — спросила Тонька позже, в темноте.

— Много, пять минут первого, — сказала Арина громким шёпотом.

— Двадцать минут первого? Уже в церкви поют «Христос воскрес».

Арина приглушила яркость телефона и тут же услышала, как с Тонькиной кровати полился ритмичный шёпот; по каким-то особым словам, не то обрывкам слов, Арина поняла, что Тонька поёт что-то церковное.