Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 2)
Михаил прошёл до родительского дома, пофотографировал косые тёмные брёвна, слепые мутные окна, выложил куда нужно, понял — уже не дом продаёт, только землю. Его отец сам строил семейное жильё, Михаил когда-то своими руками ставил сарай, курятник… А в нужное время не нашлось рук всё это содержать в порядке.
Крыша висела косо, дом грозил вот-вот обвалиться.
Накануне Дня знаний приехала съёмочная группа: ведущая с оператором. Одинокая Леночка была рада новым гостям и съёмочную группу заселила к себе. Утром заботливо всех собрала в школу: нагрела воды для умывания, наготовила, собрала садовых цветов: «Первое сентября всё-таки!»
Сельские привели детоботов на линейку к деревянному, выкрашенному голубым, зданию школы. На крыльцо вынесли старые колонки. Над дверями растянули красную ткань с рукописными белыми буквами: «Школьные годы чудесные!»
Пятеро разноклассников и двое сельских мальчишек, пришедших в первый класс, стояли в стороне, словно не при делах.
Детоботы выстроились ровно по центру прямой бело-чёрной линией, плечо к плечу. Оператор, глядя в объектив, вёл по их лицам крупный план. Женька слепил золотой улыбкой, Лёва оттягивал давящий галстук-бабочку, Кузя сонно тёр глаза, Стёпа ответно смотрел в камеру немигающим круглым глазом. Взгляд Леры счастливо светился, и она пыталась улыбаться, но губы её гнулись вниз, расходясь в натужную гримасу, словно, настраивая мимические мышцы, ей случайно что-то перевернули.
И была музыка. Было немного голубых и белых шаров, но совсем куце, лучше б вовсе не надували. Потом дети по очереди читали стихи, чуть приседая в такт словам, смешно качали головами, закидывая слова в микрофон.
Потом микрофон взял Лёва Поляков, и его голосом запел «Учат в школе» Эдуард Хиль, словно не умер в две тысячи двенадцатом, — звонко и бархатисто. Затем Лёва спел точь-в-точь как Георгий Виноградов «Школьный вальс». А потом вовсе затянул крепким женским голосом Пугачёвой про то, что нынче в школе первый класс вроде института… Сельские аплодировали в пятьдесят пар рук: «Ну талант! Талант!»
В классе детоботы сидели как настоящие дети: качали и дёргали ногами под партами; растопырив пальцы, чесали голову, локти, что-то доставали из носа, рассматривали, с приоткрытым ртом следили за учителем, пытаясь понять, что делать дальше.
Живые мальчики выглядели за последней партой как раз как выключенные роботы. Они сели вдвоём, а теперь неподвижно и опасливо косились на других.
— А вот наш единственный первый класс, первый «А»! — Раскрытая ладонь Леночки гордо пролетела над головами. Объектив камеры проследовал за ней.
В кадре проскочило несколько лиц, затем камера качнулась и приблизила девочку за пятой партой первого ряда: красный шар её головы, увенчанный белым ажурным бантом, болтался на шее, глаза катались под веками, из ротика сочилась пенная слюна…
Сюжет оборвался словами «Катенька! Катенька!!!». Камеру вырубили. Детобота Катеньку скорее вынесли из класса.
Вечером Михаил снова собрал всех новоявленных родителей в ДК, ещё раз объяснил им все правила эксплуатации.
— Говорил же, никаких украшений! У них, просто говоря, аллергия. Эти серёжки к ней прямо прикипели…
Женщина, взявшая Катеньку тогда в ДК, не спешила признавать вину:
— А чего? Серёжки от прабабки ещё остались! Чистое золото! Чего?
Если до этого Михаил, когда Катеньку отключили и увезли, обещал женщине замену, то сейчас подумывал сказать, что свободных экземпляров больше не осталось.
— А если не детобот, скажем, — спросили с заднего ряда, — а родитель выйдет из строя? Ну, помрёт то есть?
— Может, кто местный заберёт. Или отключим экземпляр и вывезем.
Михаил окинул взглядом людей и сменил тему:
— Рассказывайте: какие ещё странности обнаружились?
«А у нас», «у нас», «а у меня», — начали хвастать сельские друг перед другом.
Женька мог плавать без задержки дыхания и голыми руками доставать рыбу. Валерия могла делать уроки без настольной лампы, потому как её голова выдавала не меньше трёхсот ватт мощности. Лёва заменил собой давно сломанное радио. Кузя болтал с животными и птицами: уже спас корову из пруда и куриные яйца от воришки. И много чего ещё сказали.
Целиковская просидела всё собрание в молчаливом удовлетворении, подошла к Михаилу после всего:
— А Стёпа наш — без всяких там. И хорошо, хорошо! Самый обычный ребёнок.
Пухлый светленький Стёпа, с правым мутно-зелёным светящимся глазом, не прикрытым силиконовыми веками, ждал мать на улице и, стоило Михаилу выйти вслед за ней, подбежал:
— А можно, дядя Миша, я буду вам письма писать? — спросил он и ткнул в нагрудный жетон на своей футболке: — На кор-по-ра-тив-ну-ю почту.
Михаил поглядел на мигающий огонёк его глаза, погладил детобота против синтетических волос.
— Пиши, если хочешь.
Уходя, Михаил обернулся на Степу, тот быстро-быстро замахал ему ладошкой.
Леночка проводила Михаила до машины, всё трещала что-то про то, что дети должны теперь будут массово начать участвовать в разнообразных проектах, развивающих их новую малую родину.
Михаил попрощался с Леночкой сжатым в воздухе кулаком — жестом всяческой поддержки и одобрения, сел в машину и медленно поехал по улицам села.
Детоботы, завидев чёрную глыбу его машины, бросали всё и выбегали к дороге, махали Михаилу вслед тем же быстрым движением ладони, как прежде Степа, словно этот жест им был заложен одинаковым, одним на всех.
Михаил прибавил газу, включил радиоволну с весёлой музыкой, но и она не заглушила тянущее чувство тоски в глубине его не то живота, не то груди.
Нет, всё-таки верилось: Малые Броди освежатся, теперь село обязательно заживёт другой жизнью. За качество детоботов Михаил ручался, они были как настоящие, их невозможно было не полюбить как родных детей, а где любовь, там… Машина наехала на яму, вильнула, Михаил еле удержал руль. Он цыкнул, ещё прибавил музыку и со спокойной совестью забыл про Броди на несколько месяцев.
Стёпа долго смотрел на конвертик отправки сообщения, а когда тот сменился надписью «Отправлено», слез со стула и, надев в сенях сланцы, вышел на улицу.
Мимо вялым шагом тащился Кузя, он вёл по забору концом толстой палки.
— Привет, — сказал ему Стёпа. Кузя не ответил, молча повёл вокруг Стёпы окружность, взрезая палкой песок. Стёпа тоже схватился за эту палку.
— Чего молчишь? Ты посчитал квадраты и круги в учебнике?
Кузя разжал ладонь, палка осталась в руке у Стёпы, её конец — в песке. Кузя пнул палку в сторону.
— Я куриц понимаю лучше, чем людей! — пожаловался он. — Знаешь, что такое сущька, исерищка, пиддалас?
— Не знаю.
Кузя и Стёпа пошли вниз по улице, подпинывая вперёд крупный комок песка, вскоре он развалился и пинать стало нечего.
— А курицы твои? — спросил Стёпа.
— А курицы глупые. Им кроме яиц и овса ничего не интересно.
Потом Кузя сказал, что пойдёт в старый сад, ляжет на палые яблоки и будет лежать, глядя на облака, забывать ненужные чужие слова. Стёпа пошёл вместе с ним.
Кузя не рассказал Стёпе о том, что Воронцов всё чаще просит его заманивать в их семейный сарай чужих птиц и коз.
С Женькой они часто проводили время за пусканием «блинчиков» по спокойной глади пруда. Женька учил Стёпу искать плоские и круглые камни, класть указательный палец камню на ребро, вставать боком, ноги держать на ширине плеч, заводить запястье назад, а затем выкидывать резко вперёд.
— Один, два, три… — считал Женька круги на воде.
Потом он стал реже улыбаться. Говорил, что родители всё чаще ругаются из-за отсутствия денег, и Женьке кажется — они жалеют, что взяли его, ведь он лишний рот, всё переглядываются и на него, на него смотрят так холодно и страшно.
Он не рассказал Стёпе, что Федотов просил его спрятать на дне пруда под камнем какой-то свёрток.
Лера никому не рассказывала, что Теплова запрещает ей зажигать дома свет, ругается: «Зачем попусту?» Теплова проверяет ночами тетради, а Лера сидит рядом на стопке подушек, светится и клюёт носом. И если она засыпает, Теплова кладёт её прямо вдоль стола и легонько щёлкает по лбу, стоит голове потухнуть.
Лёва никому не рассказывал, что Поляков в первые же дни совместной жизни научил его точно имитировать свой прокуренный низкий голос. С тех пор, уходя пропустить «по одной» с соседом, поручал Лёве откликаться вместо него на окрики жены.