Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 1)
Ольга Харитонова
Чужая сторона
(сборник реалистических и фантастических рассказов)
Первый «А»
Из-за леса, по длинному лицу разбитой дороги, в Малые Броди заехал автобус. Он жёлтым пятном мелькнул за домами, остановился на бывшей площади, смяв пузом жухлую траву. Подошедшие люди тянули головы, разглядывали пассажиров в окнах над красной надписью «Дети».
Автобус чихнул. Маленькие пассажиры разом подняли подбородки, до этого лежавшие безвольно, открыли глаза.
— А они способные? — спросила Леночка, глава администрации, у Михаила.
— Со способностями. Так точнее.
Гармошка двери собралась вбок, детям освободили дорогу в ДК. Они потянулись ко входу. Уже в школьной форме: белых рубашках, брючках и юбочках, неловкие, как живые. В клубе выстроились вдоль сцены — на выбор.
Когда Михаил в начале августа приехал в Малые Броди продавать родительский дом, он встретил Леночку, бывшую одноклассницу с извечным куцым русым хвостиком, попал к ней на чай. Она рассказала, что посёлок чахнет и ещё десятка рабочих мест скоро не станет:
— Сельские школы после нового закона попали под укрупнение: если учащихся осталось не больше двадцати, школу предписано «оптимизировать». Многие оказались под этим дамокловым мечом, и школа в Бродях тоже. У нас в прошлом году доучивалось девять человек, а из них четверо теперь выпустились и уехали… Два первоклассника на будущий год — разве это класс? Закроют, закроют! Соединят нашу школу с Крепужихинской, и всё, все учителя — вон!
Леночка глотала горячий чай, как водку. Чай Михаила медленно остывал.
— Представь, Миш, что ребятишки по автобусам будут скитаться, в сугробах буксовать, а? Соседняя школа далеко! Можно свезти наших домашних детей туда, в интернат, чтобы жили поближе к школе, но тогда мы совсем… Нет детей — нет жизни!
Из-за горячего чая и слова вылетали из Леночки горячими:
— Сволочи там сидят! А нам нужны дети. Но где ж их взять? Пособие на усыновление пока выбьешь…
Тогда Михаил предложил поселковым учителям решение: пообещал выделить детоботов от своей фирмы, как раз штук двадцать. Бесплатно, но с разрешением на съёмку, на тесты, на сопровождающую научную работу.
— А можно нам первоклассников? — заумоляло село. — Тогда на ближайшие одиннадцать лет мы спасены, пока доучатся!
И вот теперь детоботы, похожие на семилеток, стояли на сцене ДК нарядные, смотрели на сельчан во все жидкокристаллические глаза.
Люди не стали сильно выбирать, воротить нос, брали осторожно за маленькие ручки, отводили из толпы в сторону, заговаривали.
Только Федотов толкнул жену, бросился вперёд, увидев у темноволосого мальчишки крупные золотые зубы: «Смотри! Наш будет!» — он не за руку схватил, а поднял его сразу на плечо, понёс к столу регистрации. Родство, что ли, почувствовалось Федотову: у него самого блестели справа вверху две коронки. Федотовы записали мальчишку Женькой и сразу убежали домой.
Воронцовы забрали рыженького, похожего на Антошку из советского мультика, улыбчивого и ушастого. Спросили его: «Кузей будешь?» Так и записали.
Светленькую девочку — чёлочка набок, косичка вниз — повела за руку Теплова. Девочка сама ей сказала: «Хочу быть Валерией!» — а Теплова лишь восторженно заулыбалась.
Мальчишку, эдакого пухлого младенца, только с длинными ногами, отдали Целиковским, те были согласны на любого. Имя дала жена Целиковская — «Степан, Стёпа». Искусственность Стёпы выдавал только правый круглый глаз, мутно моргающий зелёным светом.
— Это копии чьих-то детей? — уточнила Леночка шёпотом. Михаил успокоил:
— Нет, сгенерированы с нуля.
За последним оставшимся ребёнком подошёл Поляков Дмитрий Васильевич, бывший пастух, а нынче нищий пенсионер, попросил детобота для помощи по хозяйству, вдвоём с женой-инвалидом они уже еле справлялись. Мальчик им как раз был кстати, пусть хиленький, сонный и с торчащими кроличьими зубами.
— Лёва, пойдёшь к деду жить? — спросил Дмитрий Васильевич. И мальчишка кивнул, согласившись с именем и приглашением.
Михаил с Леночкой уходили последние, Леночка закрывала зал ДК, приговаривала тихо: «Детоботы всё не детдомовские. Те хулиганят, воруют… А теперь у деревни откроется второе дыхание».
— И работа будет, культура: в кружках, клубе, библиотеке… — подхватил Михаил.
— И эта ваша научная деятельность!
Августовский вечер перетекал в тёплую ночь. Где-то в дальнем лесу завела кукушка. С конца улицы доносились крики беспокойных гусей.
Леночка предложила Михаилу пожить пару дней у неё, забеспокоилась, что дом его родителей «сырой, холодный, сложится, не дай бог, ночью». Она забежала в избу магазина, оставив Михаила на крыльце вместе с Санычем, бывшим его соседом. Саныч курил, они разговорились.
Двадцать лет тебя, мол, не было. Да как один день, поверишь. А мы тут вот так вот. А вроде раньше табун лошадей имелся? Куда! Сейчас и картошку многие не сажают. Деревня потихоньку умират, затихат… Зарастает лесом и травой. Змеи одни ползают. Да, Саныч, хреново так-то.
Окурок полетел от крыльца и погас в полёте.
— Зачем ты сюда детей-то? — спросил Саныч тихо.
Михаил немо уставился на него: на лицо, стянутое к носу, как безразмерный черепной чехол, на отросшую мякоть ушей, на обвисший рот с затхлым запашком. Если Михаил, почти ровесник Саныча, за эти двадцать лет зрело возмужал, то Саныч — именно что постарел.
— Здоровья, — проводил его Михаил.
— Куда! Сёдня живы, а завтра сковырнулися…
Саныч шагнул в темноту, и силуэт его моментально пропал, даже шаги не слышались.
Леночка вышла из магазина с несколькими кулёчками, сказала, что взяла сосисок, свежих мягких конфет. Они пошли по главной улице.
— Такой ты стал красивый, Мишка, — вдруг начала Леночка. — И седина эта на висках… Хорошо…
Михаил не поддержал разговор взаимными комплиментами, не поддержал флирт, и больше на эту дорожку Леночка не ступала.
В ночной черноте всё виделось ещё мрачнее: многих домов и след простыл, бывшие огороды заросли́ бурьяном. Когда-то к длинным зданиям из красного кирпича каждое утро почти из каждого дома тянулись сонные доярки, скотники, пастухи, лениво приезжал толстопузый начальник на казённом УАЗике. Там держали совхозных коров, это всё приносило деньги, у людей было местное молоко, сметана… Теперь коровники стояли чёрным бельмом; в них, рассказала Леночка, остался только ломаный кирпич да пыль в кормушках.
— А всё-таки воздух здесь не такой, как в городе, — продолжала она. — И жить не так страшно, как в городе. Там того глядишь и убьют к лешему! А здесь — тихо морё!
Из окна дома Тепловой лилось жёлтое лёгкое зарево. Проходя мимо, Михаил увидел за столом в комнате Валерию: её голова от макушки до шеи источала мягкий свет, пушистые волосики топорщились, как лучи. Сжимая прозрачную кружку с чаем, девочка повернулась лицом и посмотрела на Михаила. Оглушительно пели сверчки под раскрытыми ставнями.
У крыльца соседнего с тепловским дома лежали неколотые дрова.
— Газа нет, а уголь покупать дорого, — объяснила Леночка.
Разбитые стёкла фельдшерско-акушерского пункта. Скрипящая косая калитка углового дома. Доски школьного забора, словно причёсанные в одну сторону. Медовый аромат душицы. Лужи жёлто-бурых одуванчиков вдоль дороги.
— Сейчас около сорока дворов… — уже сонно продолжала Леночка. — Есть почта, Дом культуры, школа вот. Вообще, в сельской местности живут совершенно разные люди. И трудоголики, и лентяи, и те, кто тоскует по какому-то призрачному лучшему будущему, сопротивляясь этой сельской жизни… И те, кто хочет быть городским, а вынужден быть сельским…
— Да, да, — вяло поддерживал разговор Михаил, — да уж…
Засыпая позже на пыльном диване, он отгонял комаров, гнал из мыслей свет девичьей головы в окне, вспоминал концерт одного немецкого музыканта, который совал для эффектности лампочку в рот.
Утром, после ядрёно-рыжего омлета из домашних яиц, Михаил решил проведать сельский пруд, на котором в детстве безвылазно проводил все жаркие дни.
И сейчас пекло́ с самого утра. Михаил дошёл до пруда, оглядел зеленоватую воду, кольцо густого леса. Пробежался ветер, кроны ив у берега закрутились от него, словно шары на палках-стволах. Мостки почти сгнили: доски зацвели, заскрипели, крайняя покосилась и наполовину утонула.
Чешуя ряски закачалась, над водой показалась детская голова. По широкому лбу вились чёрным перевёрнутым пламенем мокрые волосы. Покрасневшие глаза уставились на Михаила. Михаил повёл плечами от страха.
— Женька, ты? — заговорил он с детоботом. Женька подплыл ближе, держа кромку воды между губ.
— Глубоко тут, — детские ручки схватились за мостки. — А водятся одни караси.
Михаил присел на корточки перед мальчиком:
— Ты, помнится, можешь дышать под водой?
Женька кивнул, забрался на тёплые доски, растянул губы, сверкая золотыми зубами, потом сообщил весело:
— Там череп внизу лежит!
Михаил посмотрел испуганно на Женьку, на воду, сказал:
— Пусть лежит. Не трогай. И не говори никому.
К обеду по посёлку поползли слухи, что ещё один детобот проявил способности.
Рыженький «Антошка» Воронцовых нашёл их потерявшуюся корову.
Не пришла домой с вечера, а утром Кузя пошёл её искать и нашёл по горло в иле на пруду, позвал мужиков. Те её за рога вытащили, ослабшую, наверняка получившую накануне солнечный удар. Выползла на берег и лежит без сил. Кузя нарвал ивовых веток, и та потянулась за ними, пошла за Кузей. Откуда только узнал, что́ корова любит? Сначала в шутку сказали, что он понимает язык животных. А вскоре подтвердилось: Воронцовы никак не могли понять, чего куры несутся через раз. Кузя «поговорил» с курами, и те рассказали ему про соседского Тишку, который, размахивая деревянной палкой, иногда вбегает в курятник и начинает гонять его обитателей с громким криком «Ура!». От неожиданности и страха куры тут же несут яйца, Тишка кладёт их в кепку и уносит домой. С Тишкиными родителями пообщались, яйца перестали пропадать.