Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 3)
Михаил приехал в Малые Броди в декабре, под Новый год, чтобы показать дом и участок первому объявившемуся покупателю. Он привёз Леночке бутылку хорошего шампанского, расспросил о детоботах. Леночка несла какую-то чушь:
— В договорах не указано, что к детям нужно относиться как к родным, сказано, что нужно заботиться, кормить, одевать… Понятно, что не у всех всё гладко ещё, не все прижились. Дети иногда даже не заправляют постели, не моют за собой посуду, мол, это ведь тоже контрактом не предусмотрено!
Михаил не стал допивать чай, сослался на звонок покупателя, оделся и вышел, побрёл по Бродям. Снег громко скрипел под ногами, золотился на солнце. Где-то за пустыми коровниками тявкали вороны.
— Привет, Женька! — увидел Михаил знакомые сосульки чёрных волос из-под шапки с помпоном. Женька стоял на крыльце магазина и пинал снег. Он широко улыбнулся в ответ, но тут же испуганно сомкнул губы.
— Женя… — Михаил не удержался, потянулся рукой к мальчишескому рту, поднял пальцем тонкую губу, оголив красные дыры вместо золотых зубов. Женька вывернулся и прытко побежал по улице. Михаил остался в растерянности. Женькины зубы, конечно же, не были выполнены из золота, и тот, кто попытался сдать их на лом, наверняка был очень огорчён.
В жёлтом сумраке сельского магазина у прилавка с шоколадками стояла Лера. Кроличью шапку она держала в прямой расслабленной руке, лбом лежала на грязном стекле, грустно смотрела на ценники под цветными прямоугольниками. От её светлой косички осталось несколько жёлто-чёрных клоков. Волосы выглядели словно подпалёнными поднесённой зажигалкой. Пока Михаил в молчаливом ужасе осматривал её перегоревшую голову, она натянула на неё шапку и выскочила на улицу.
— Девчонка сладкого хочет, — сказала тучная продавщица, — а денег мать не даёт, да с чего давать?
Михаил оплатил несколько плиток «Альпенгольда», попросил отдать Лере, когда та снова зайдёт, купил деревенского молока, спросил про яйца, но продавщица помотала головой, посоветовала купить их у Воронцовых.
В доме родителей Кузи Михаилу продали и яйца, и домашнюю сметану, предлагали и чай с разными вкусностями. Сам Кузя всё это время тихо сидел на ступеньке лестницы, ведущей на чердак.
— Молчит всё, — сердито прокомментировала его поведение Воронцова. — Уже, поди, две недели молчит. Может, сломался? Посмотрели бы вы.
Михаил подошёл к Кузе, осмотрел его. Мальчик выглядел неряшливо, словно вещь, за которой плохо ухаживают: коросты грязи в ушных раковинах, грязный нос, колтуны в поблёкших кудрях, смятая одежда.
— Почему не хочешь говорить с семьёй, а? — наигранно весело спросил его Михаил. Кузя дождался, пока родители отвлекутся, ответил шёпотом:
— Потому что все глупые.
И Михаил не нашёл, что ответить.
Научная работа по детоботам завершилась ещё в октябре. Тесты прошли успешно, отчёты и сметы были сданы. Нужно было, видимо, засылать в Малые Броди не только технарей, но и семейных психологов, следить за семьями и адаптацией в них изделий подольше…
Выйдя к машине, Михаил тяжело выдохнул. Тёплый воздух заклубился белым паром. Покупатель написал, что уже подъезжает к Бродям. Михаил сел в машину, ударил над своими следами ботинком о ботинок, сбрасывая снег.
Сквозь морозный воздух прокатился шипящий звук. Он прокатился, прервался, потом появился и заскрипел, словно старая кассетная запись. Бодрая музыка переходила в радостный голос: «…радио. Пятнадцать часов в Москве», затем звук икал и начинался заново, повторялся снова и снова по кругу.
— Это Лёва икает, — появился возле машины Стёпа. — Здравствуйте, дядя Миша!
Он рассказал, что Лёва стал повторять одни те же услышанные радио- и телепередачи, чьи-то склочные разговоры и матерщину, а недавно совсем охрип.
Потом Стёпа спросил, почему на его письма никогда не приходило ответа, и Михаил подумал, что на них стоило отвечать, придавать детским словам больше значения. Ему пересылали эти маленькие наивные письма, он читал их, но только начинали рождаться простые слова для ответа, как наваливались звонки, совещания, бесконечные подписи…
— Родители — хорошо, — сообщил Стёпа в ответ на вопрос и добавил: — Мы совсем скоро отсюда уедем. Я хочу заниматься суккулентами, а в городе есть кружок.
Его круглый глаз был заботливо закрыт от мороза аккуратной повязкой из голубой ткани. Шапка, курточка и штаны выглядели опрятно, валенки сидели по размеру.
Он попрощался, пошёл в другую сторону по дороге и несколько раз обернулся, улыбаясь абсолютно искренне.
Михаил подъехал к участку на скорости, нервно разбрызгивая из-под колёс свежий снег. Родительский дом действительно обвалился: теперь крыша лежала где-то там, между комнат, её брёвна торчали частоколом в серое небо — огромное чёрное гнездо, имеющее острый запах свежего снега, вместо жилого, живого. Через окно было видно, как снежная крупа беспрепятственно опускается в нутро стылого дома.
Покупателем оказался крупный мужик в лыжном красном костюме. Он увлечённо разглагольствовал о том, что купит сейчас участок, снесёт дом, а через пару лет, когда в Бродях проведут газ и прочее, он сможет продать всё купленное втридорога.
Михаил усмехнулся, но промолчал: надо же, есть ещё в мире оптимисты.
Подписали в машине договор. Теперь с Малыми Бродями ничего не связывало, ничего в них у Михаила не осталось. Он глянул на развалины родительского дома в зеркало заднего вида — в последний раз.
На обратной дороге он всё думал про первоклассников-детоботов. Мимо летели тёмно-зелёные стены сосновых лесов, в снегу рябили берёзовые стволики, опускалась ночь. Встав на переезде, Михаил всё-таки открыл корпоративную почту и отправил распоряжение — отозвать из Малых Бродей всех детоботов, кроме одного.
Последнего, двадцатого, спасёт из неотвратимо умирающего села любящая семья.
Мочёная рябина
— Ты куда сейчас?
— К себе, на Волкова.
Двери автобуса закрылись, и за стёклами в чёрной рамке резины осталась табличка «ул.Волкова». Юна из автобуса глянула на неё и опустила глаза, почувствовав, что совершила предательство.
В динамике звенел женский голос:
— Чего вздыхаешь?
Юна потянула шарф влево, вправо, повела вниз воротник, а плечи потянула назад — пальто не растягивалось, не ослабляло сжатия.
— Ничего, мам. Не знаю.
«Не по себе, — сказала мысленно, — хреново как-то».
Где-то в затылке стучала тупая боль не боль — тревога. Причин для беспокойства не было, а беспокойство было.
— Я беспокоюсь за тебя.
— Я тоже.
Справа, прямо под поручнем, сидела женщина. Эта женщина в бесформенном, объёмном, синем, сильно и прямо кашляла, овалом раскрывая рот. Рука её подлетала, но не поднималась до рта.
— Я вечером зайду, пока не теряй меня, — Юна сбросила вызов. Она долго смотрела на женщину в синем, на её сухие губы, на два крупных зуба под верхней, потом плавно повернула ровное, никакое лицо к стеклу окна, прерывисто вздохнула.
Многоэтажки сменились за окном графикой частного сектора, затем — струнами юных берёз.
— Мне платят триста за выход и два процента от выручки, куда мне дома сидеть? — слышалось позади и справа. — Не будет у нас выходных, на что я жить буду…
Стук-стук, ёкнула боль в затылке. Юна «отключилась» от правого уха, сконцентрировалась на левом.
— Я только-только устроилась в этот салон, клиентов наработала, а мне за квартиру платить!
Юна отключила слух вовсе, берёзы замельтешили в окне вперемежку с елями.
На «Линиях» зашли двое в одноразовых голубых масках (Юна видела, как они подошли к автобусу), проехали две остановки без голосов, без характеров, с одними только глазами за белой простроченной тканевой линией. Кроссовки, джинсы по щиколотку, рост за метр семьдесят у него, и длинные русые выпрямленные волосы из-под кепки, пальто-мешок у кого-то второго. Левая рука первого держала правую руку второго.
А рука Юны крепко держала автобусный поручень, ползала по нему вверх-обратно, оставляла влажные пятна.
Тук-тук, попросилась боль в виски и без разрешения вошла.
До загородной остановки «Карьер» из пассажиров доехала только Юна, вышла. За остановкой подняла капюшон и поплыла во всех смыслах: март всюду налил, но за собой не вытер, по-ребячьи смешал с водой песок, глину, землю, травку-муравку и чёрт знает что ещё.
Поле вызревшей и отсыревшей полыни, за ним — ж/д пути. Юна, глядя на короба́ товарных ржавых вагонов, вытерла мокрые ладони о пальто, подумала о пальто — его цвете, цене, новизне, и шагнула на щебень. Под вагоном пахло углём — кисло-горько, а сразу за вагоном — свободой.
Ветряная волна ходила по жухлой траве кругами, лужи рябили. Юна достала телефон, смахнула с экрана последние новости («Вирус выявлен у солиста Ram…», «Новые случаи вируса выявили в 16 ре…») и сделала фото. Если у нас есть время и силы на фото, у нас всё хорошо.
Облепиха и лох наполнили чашу озера вместо воды. Часть поля пропала под новыми коттеджами справа. А в остальном всё было как в детстве, так же.
Из-за спины, скорее из-за затылка, вырвалась стая стрижей, устремилась влево, подальше от новых чужих домов.
Из облепихи выбежала серая, как талый снег, кошка и бросилась к домам. Это снег побежал — показалось сначала. Снег и бежал, вниз по дороге, к первым на обрыве избушкам.
Юна нашла рядом с одной опознавательный куст сирени. Сирень стала больше, дом — ниже, Юна — бледнее и тощей, всё это случилось лет за десять. Юна толкнула забор двумя руками. Забор сходил туда-сюда, вернулся в исходное положение синхронно со стрижами, ушедшими куда-то за спину.